Пошарился по энциклопедиям – «замок дверной», «замок врезной», «сувальдный замок». Солдатик ригеля проскальзывает через пазы в сувальдах тогда, когда бородка ключа смещает их определенным образом, иначе ригель блокируется сувальдой. Там, у Кострова, ему, видимо, удалось подцепить нужную. Попробуем здесь. Если вставить отвёртку под углом градусов в 30, ригель слегка удавалось сдвинуть – но не сильно.
Пришёл отец:
– Что делаешь?
– Пробую вскрыть.
– И зачем это тебе?
– Надо, папа.
– Тебе ещё четырнадцати нет. Смотри, чтоб меня потом не посадили, вот смеху-то будет… Мать придёт через час, так что поторопись в приобретении нужных навыков.
Но треклятому ригелю было глубоко плевать, когда там придёт мама. При самом удачном раскладе он смещался на сантиметр и вставал намертво. Смотрим схему. Блокирующая сувальда может быть и не одна. Да скорее всего, не одна. Найти вторую такую же отвёртку… Сложнее всего удержать первую в нужном положении, напрячь руки, пальцы намертво. На третий день удалось – ригель поддался и с лязгом спрятался в теле замка. Это победа, говорил себе, половина победы. Вторая половина – добраться до цели.
Итак, через два дня Фил, как и обещал себе, не пошёл на физру. Он нырнул с лестницы вниз, в полупролет до цоколя, где был чёрный ход, через который ходили курить, и там запрятался в маслянистой темноте между дверьми. Была большая перемена, и минуты тянулись бесконечно, как тошнотворная жевательная конфета, которые продают на вес в переходах. Одна, две, люди туда-сюда, три, пять, никто не потеряет меня, доски там стоят в этой щели, старые рамы без стёкол, никто не потеряет меня, потому как никому ты не нужен, Фил Дмитриевский. Люди ходили потные и душные, возвращались пахнущие холодом и куревом, это потому, что в нашей школе учатся самые лучшие дети, сливки центра города, и они не пьют и не курят, как любила говорить классуха, а я боялся дышать, чтобы меня не видели. Фил никогда так не ждал звонка, и когда он прозвенел и последние толпой втиснулись в дверь, я стоял минуту ещё, и тогда вышел на лестницу, и по коридору – к спортзалу. Оставалось совсем немного, до моего забора, дна, тупика и конца, до балластной призмы, в которую мне надлежало врезаться, оставалось совсем немного.
Фил дошёл до тёмной, проморенной двери раздевалки, пахнущей деревом и лёгким огнём, толкнул – наудачу, вдруг не заперта? Из-за колонны выглянул Казанова и кивнул, одобряя, – всё чисто, можно действовать. У меня легко получилось её открыть – одной отвёрткой вправо, другой – вверх, и чуть вправо, и дверь далась, не скрипя, и только ригель звякнул так гррромко, что у меня лопнули не барабанные перепонки, а все поджилки, и я осел, как подкошенный, как куль с дерьмом, на пол. Вот тогда я понял это – расслабленный. Принесли к Нему расслабленного… Фил втянул воздух места, куда не было, не могло, никогда не могло быть хода ему – я никогда не забуду, пахло, душило, спёртый воздух кожей и к коже в поту кисло-пряном, чуть сладковатом с душною сладостью и без кислорода, воздух, который значит самое запретное и самое главное и который безошибочно говорит о цели.
Я встал, но ноги мои не гнулись, я смотрел, но глаза мои не моргали, но Фил ни о чём не думал, всё видел и всё отлично помнил. Там деревянные лавки, и стены в кафеле, и потрескивает лампа дневного света: но нет окон, и нет никакого дневного света. На лавках, на крючках кучи вещей, аккуратно сложенные, и вывернутые наизнанку, и смятые, джинсы, блузки, футболки, и обувь вдоль лавок – сапоги, ботинки, ботильоны, приправленные потными носками, – всё то, что облегает, всё то, к чему я прикоснуться не волен, и от чего меня, и таких, как я, то есть худших, отгораживают стенами, дверьми и непрозрачными окнами – и могло статься в прошлом – отгораживали бы отдельным классом или того хуже.
Её вещи лежали в углу, самом от двери дальнем и тёмном, так неприметно, что я даже не приметил и думал, что вовсе ты не пришла, ведь такое бывало. Ты болела, или что ещё, и тебе было можно. Итак, я нашёл вещи: голубые джинсы, трикотажная – то ли водолазка, то ли кофта, белая, с чёрными полосами по длинным рукавам. Ботинки под скамьёй. Сумка – чёрная, вбита, вколочена в чёрный угол, как примятая заспанная подушка. Фил пробовал вынуть её оттуда – но она застряла в щели, и не вынуть было так, чтобы вернуть на место, как было. Это знак, конечно.
– Господи, прости мя, грешного. – И Фил встал на колени, и в нос ударил горький запах пота от сложенных на скамье вещей. Но я не нюхал их, не подносил к носу – Фил знал, что так делают, но это было бы глупо. Его интересовало совсем другое.
Молния муркнула, и сумка открылась – так просто. Не надо было колдовать, призывать дождь, бить в бубен, просто прийти и открыть её.
– Говорят же, у страха глаза велики. – Я под нос себе, и палец к губам. Молчи! Молчи… молчи.
Молча открыл… а я и не подумал про фонарик. Он бы здесь пригодился. Молча закрыл глаза, напряг их до жёлтых бликов – так, чтобы лучше видеть в темноте. Заглянул. Учебники – литература, биология… нотная тетрадь… а вот обычные. Одинаковые, в одинаковых непрозрачных обложках. Вынимал по очереди – литература, биология, алгебра, вот дневник… Фил хотел заглянуть туда, открыл на случайной странице и тут же закрыл. Её пятёрки опечалят меня, говорил, и, стало быть, не теперь, когда нужна твёрдость духа.
Я ничего не чувствую, я ни о чём не думаю, я машина, и руки мои – манипуляторы, и глаза мои – видеокамеры, и мозг мой – процессор, я делаю, делаю, делаю, я исполняю замышленное и ни о чём не думаю. Когда Фил нашёл то, что нужно, Сэйлор Мун на обложке приветствовала его и говорила: вот, ты нашёл то, что нужно.
– Здравствуй, наклейка, – сказал я и открыл то, что нужно.
– Сверим часы, – сказал я и посмотрел на них.
До конца урока тридцать две минуты, говорили приборы. Значит, чистого времени – минут двадцать пять, чтобы всё убрать и спокойно уйти.
…и вот что я узнал о стыде – стыд прилипчив и топок, как болото. Я видел топографические карты и их легенды – непроходимые болота обозначаются сплошными горизонтальными голубыми линиями, и вот в этих-то линиях я
