любишь сладкое? — спросила Ширин. — Помню, ты был таким сладкоежкой.
— Люблю, — ответил Реми и похлопал себя по животу. — Но у меня растет живот. Кэти заставляет следить за весом.
— Не говори глупости. Ты пошел в моих родственников. Мой отец был еще худее тебя. А вот Вадии… — Она закашлялась, глотнула воды и покосилась на него. — У твоего отца брюшко появилось после пятидесяти.
Реми кивнул.
— Я должен спросить, — сказал он после секундной паузы. — Почему ты перестала разговаривать? Рошан сказала, это случилось еще до того, как тебя перевезли в больницу.
Ширин так долго молчала, что Реми стало не по себе. Их восстановившаяся связь все еще была очень хрупкой.
— Прости… — начал было он, но Ширин покачала головой.
— Я плохо себя чувствовала, — сказала она. — Я была так слаба и дышала с трудом. Любое действие давалось с усилием. Даже говорить было тяжело.
— Понимаю, — ответил Реми.
— Но дело не только в этом, — продолжила Ширин. — Что мне было говорить? Все меня покинули. Ты звонил все реже и реже. И я решила: хватит с меня этого мира. Хватит с меня разговоров.
— Ты решила?
Ширин выпятила губу, и Реми вдруг представил ее маленькой девочкой лет семи.
— Это случилось не сразу… Даже не знаю. Да и никто не знает.
— Мам, а ты чувствовала, что я был рядом в больнице? В те первые дни?
Ширин взглянула ему в глаза.
— Перестает ли сердце чувствовать, как бьется?
Через два дня пришла Гульназ и снова отвезла Реми в храм огня, а потом осталась на обед. После ее ухода Реми лег вздремнуть, а проснувшись, сел за ноутбук и несколько часов общался со своей командой маркетологов насчет рекламной кампании для медицинского центра Уэкснера. Отправил письмо Эрику, поблагодарил за работу над проектом и пошел в комнату матери. Было около семи вечера; Ширин и Манджу сидели на балконе. Как только он вошел, Манджу поднялась и скрылась на кухне. Реми занял ее место напротив Ширин, и они стали смотреть на темнеющее небо. Вдали поднималась луна, но ее частично загораживали дома.
— Какой красивый вечер, — сказал Реми.
Ширин улыбнулась, но ничего не ответила. В обед она была намного бодрее; Гульназ расшевелила ее своей постоянной болтовней. Реми уже привык к этим периодам разговорчивости и молчания, к приливам и отливам ее энергии.
— Понравился обед? — спросил он.
— Она славная девочка, — ответила Ширин.
— Да. — Реми теребил руки. — Ты не против гостей? Ничего, что я приглашаю друзей?
Ширин пожала плечами.
— Гульназ рассказала, что в детстве часто приходила к нам по выходным и мы вместе делали уроки. А я и забыл. Они с родителями жили в «Норман-билдинг», помнишь?
Ширин посмотрела на него и моргнула.
— Помню.
Реми поежился. «Она знает, — подумал он. — Помнит о случае, о котором говорила Гульназ. Почему я один ничего не помню?» Между ними повисла напряженная тишина.
— Куда вы ходили? — Ширин говорила так тихо, что Реми пришлось наклониться, чтобы ее услышать.
— Сегодня? В храм огня. Гульназ настояла.
— Папа иногда видел ее там. Однажды пригласил на обед. — Ширин улыбнулась, ее губы вытянулись в тонкую линию. — Естественно, в тот день у меня даже не нашлось чем ее угостить. Одни сэндвичи с чатни.
Она в здравом уме, подумал Реми. В больнице Ширин казалась хрупкой, как выброшенная на берег ракушка. Но выяснилось, что в этой ракушке еще полно жизни, воспоминаний и эмоций.
— Гульназ наверняка не возражала, — заметил он. — Ты лучше всех готовила сэндвичи с чатни.
Ширин встрепенулась.
— Ты помнишь?
— Конечно, мама. У меня слюнки текут при одной мысли об этих сэндвичах.
— Отведи меня на кухню. Я тебе приготовлю. Я…
— Мам, да расслабься ты. Давай через пару дней, ладно? Когда немного окрепнешь. Ужин у нас уже есть.
— Я сделаю до твоего отъезда. Обязательно сделаю, пока ты еще тут.
— Хорошо, — Реми подыграл ей, хотя знал, что ей будет сложно даже натереть кокос для чатни.
— А ее пускают в храм огня? — вдруг спросила мать. — Ее муж не парс. Мусульманин к тому же.
Реми по-прежнему было непривычно слышать, что мать разговаривает полными предложениями. Хорошо, что он привез ее домой.
— Моя жена тоже не парсийка, — ответил он. — И меня всегда пускали.
— Это другое. Ты мужчина. Для мужчин другие правила.
Реми покачал головой.
— Ох уж эти двойные стандарты. В общем, ее пускают без проблем. Священник говорил с ней как со старой знакомой.
Ширин нахмурилась.
— Фардун. Да этот старый плут пустит в храм самого сатану, если ему хорошенько заплатят.
Злоба, резкая смена настроения — вот и вернулась прежняя Ширин. Дастур показался Реми приличным человеком. Все знали, что священники бедны и живут за счет пожертвований в дополнение к скудному жалованью. Может, Фардун даже не в курсе, что Гульназ замужем? Как бы то ни было, это совершенно их не касается. Реми ощутил вкус желчи и попытался перевести разговор на нейтральную тему.
— А ты когда в последний раз была в храме огня?
— Я? Я туда не хожу. Раньше я просто молилась дома. Я перестала ходить в храм еще до твоего переезда в Америку, забыл?
— Мы же всегда ходили в Навруз.
— В Навруз и на твой день рождения. Это было важно для твоего отца, вот мы и посещали храм Банаджи в Форте два раза в год. А я сама никогда в храмы не ходила.
Реми задумался, не с этим ли обстоятельством было связано отчаянное желание Сируса привить ему веру. Может, его отец боялся, что Реми пойдет по стопам матери, хоть и бессознательно? Но мать была верующей, в отличие от него самого. Сколько Реми себя помнил, она ежедневно посвящала молитве целый час перед ужином.
Почему Первез и Рошан не привезли маме в больницу молитвенник? Она нашла бы в молитве утешение. А почему ему не пришло в голову сделать то же самое? Реми стало совестно. Если даже он об этом не подумал, разве мог Первез догадаться привезти «Авесту»[80] женщине без сознания? Она бы даже не смогла читать.
— Я сейчас, — сказал он.
Он подошел к шкафу в комнате матери, открыл его и вспомнил, как в детстве ему не разрешали трогать ее молитвенник. Ширин всегда хранила его в недоступном месте. Однажды она застала Реми в своей спальне; он стоял на табуретке и пытался дотянуться до верхней полки шкафа. Когда она вошла, он напрягся, приготовился вытерпеть как минимум шлепок, но она лишь сняла его с табуретки и погрозила ему пальцем. Унижение из-за того, что она
