теперь была заперта. Я колотил по ней, сбивая костяшки пальцев, Ева замерла, как новорожденный жеребенок на тонких шатких ногах:
– Нужно закрыть дверь!
– Что? Она и так не открывается!
– Не эту, а вторую! – Она рванулась к массивному комоду с затейливой резьбой и попыталась продвинуть его в сторону входа. Я помог ей, и на какое-то время мы оказались заперты с двух сторон. Снаружи гремел голос паши, стучали кулаки и рукоятки сабель. Потом все стихло. Мы подошли к двери поближе, но так и не решились ее открыть. Я прошептал Еве, что, может, было бы неплохо отодвинуть комод и осмотреться, но в этот момент она обернулась на звук ключа в скважине замка задней двери.
Сулейман-паша вошел в спальню, приказав двум стражникам ждать его снаружи. Он, и правда, был красив, даже лучше, чем показалось на первый взгляд. Прямая спина, густая черная борода и сильные жилистые ладони. На смуглом по-восточному лице глаза, голубые до прозрачности, казались неправдоподобными.
Сулейман-паша приближался. Жилистая ладонь его лежала на рукояти сабли. Я сделал несколько шагов к стене.
– Не надо, уходи с миром. Я прикажу страже, чтобы пропустили тебя. Эй! Скажите всем, чтобы ни волоса не упало с головы этого человека! – Сулейман-паша смотрел открыто, как гостеприимный хозяин.
– Ева пойдет со мной! – Я стоял, разведя руки в стороны, стараясь заслонить Еву.
– Она моя жена. Ее отцу я отправил двадцать овец и полный кошель золота. Все по закону.
– Так дело в деньгах? У меня есть, вот! – Я схватился за кошель на поясе, но не смог, не глядя, отвязать его. Нужно было отвести глаза от паши и разобраться с узлом, но я боялся коварства противника и продолжал неловко теребить узлы конопляной веревки. Наверное, со стороны это выглядело так, будто я чешу зад. Бешенство, не виданная прежде злоба наполняли меня. Паша улыбнулся:
– Уходи, и я ничего не сделаю тебе, мальчик.
От унизительного слова этого у меня в голове еще громче зазвенело страшное грешное чувство. Я смотрел на пашу, примирительно выставившего вперед руки, и задыхался от ярости. Моя ладонь схватила со стены клинок, ледяной, как сосулька, и скользкий, как змеиный хвост. Я пригнулся и с наскока влетел паше в грудь головой. От неожиданности он покачнулся и упал на узорчатый ковер. Я занес клинок и вонзил его пониже густой бороды. В ужасе от чудовищного хруста, с которым расходится в стороны тугая кожа, я так и остался стоять на коленях над телом красивого Сулейман-паши, пока охрана не выволокла меня под хивинское солнце.
Хан, которого уже известили о страшном грехе моем, несогласно вертел головой на все предложения о казни, придуманные для меня местными вельможами. Никак не отвечая недоумению народа своего, он велел отпустить нас с Евой в колонию. Хитроумный хан.
На площади, как и утром, гудели голоса оторванных от работы общинников. Ева упала в объятья отца, и он отвел ее к матери и братьям. Меня же никто принимать не спешил. Я и не ждал этого. Короткая речь пастора еще больше распалила недобрый огонь, сделала голос толпы громче и жестче. По общему решению я должен был покинуть общину. Я и не спорил. Жаль было расставаться с Евой, едва обретенной и тут же потерянной. Но я нарушил обет. Волной визгливых возгласов и проклятий вынесло меня, как кораблик из сосновой коры, за ворота райских садов. Но и в самой Хиве я не мог остаться. Я понимал, что иноверцы не простят мне убийства Сулейман-паши. Стараясь укрыться в тени городской стены, я двинулся к выходу из города, к сухим песчаным барханам.
Глава 13
Встреча
– Тише! Слышишь? Это Аленка?
– Да. Хочешь посмотреть на нее?
– Не знаю. Да. Наверное. А ты видишь ее, как меня?
– Да. Могу, когда захочу.
– Не успеешь рассказать до конца?
– Попробуем. Но если что, потом.
– Ну!
– Да рассказывать особо не о чем. Это живым кажется, что смерть – что-то значительное, как парад победы. Но по факту ощущения смертные и предсмертные мы все знаем с самого своего рождения. Каждый раз, когда боль и страх наши настолько велики, что смежаются с предощущением гибели, мы чувствуем то же самое, что пред настоящей необратимой смертью. Разница только в финале. Умерев, я понял, как много раз мне удавалось избегать преждевременного конца, иногда чудом, иногда при помощи лекарств и врачей. Поэтому там, лежа грудью на столе своего рабочего кабинета, я до последнего узнавал это чувство, чувство телесного кризиса, как при высокой температуре, тепловом ударе, сильной кровопотере, первом инфаркте, как в детстве после удара головой о ступени крутой лестницы или после того случая, когда на Волге меня стало затягивать в водоворот. Я могу говорить лишь о том, как все это произошло со мной. Возможно, к другим раньше приходит понимание того, что на этот раз не удастся выгрести, выкарабкаться, подняться пусть даже еще один последний раз. Я это все понял за мгновение до.
– Как?
– Боль прошла. Знаешь, будто свет выключили. Я удивился, начал привычно искать ее, боль, там, где она была до того, в сердце, но вдруг понял, что сердца у меня больше нет. И еще тишина. Там же народ набежал со всей администрации, представляешь суету. Корвалолом воняет, Вера Ильинична отчего-то верещит, будто мышь увидала, Семен Палыч басит: «Выйдете все!», Оленька щебечет: «Окно, окно, откройте окно!», сапоги и сапожки по коридору набойками стучат. И вдруг тихо стало, как никогда не бывало. Даже в доме пустом, даже в пещерах под землей ты продолжаешь слышать биение своего сердца, сжатие и расширение легких, движение воздушных струй в носоглотке. И так всегда, от самого рождения. А тут вдруг – ничего.
– Испугался?
– Еще как, дружок. Но ты же сама знаешь, как свыкаются порой с удивительными физическими неудобствами, от кашля до ампутации, принимая любую доступную форму бытования только потому, что смиряются с тем, что не могут ничего изменить.
– Давно хочу спросить, но все не знаю как. Вот ты понял, что умер, но все равно что-то думаешь, что-то видишь… Ты же не верил никогда в такие вещи. В Бога там, в рай. Как тебе вот это твое, я не знаю, состояние, что ли?
– Очень-очень долго я размышлял об этом, дружок, и вопроса этого давно от тебя ждал.
– Страшно было спросить.
– Муся моя, чего же тут бояться?
– Не знаю. Вроде как я себе уже напридумывала свою историю про то, что после смерти бывает, и все меня устраивало. Наверное, не так уж и хотелось знать, как оно на самом деле.
– Но ты все равно спросила?
– Ну интересно же…
– А мне очень интересно, что ты
