местам. Чуть позже, на ходу стягивая перчатку, появилась и процедурная сестра. Спросила печеночную, но ее не оказалось, пришлось покупать вареную, отчего без того недовольное лицо сестры вовсе побагровело.
Эдик все это время не отрывал глаз от телефона, где по линиям, изображавшим горки и прочие препятствия, катался крошечный мотоциклист, а Аленка смотрела на старика, про которого забыли из-за колбасного базара. Гена ушел, но никто не спешил принимать дедушку, который, кажется, вовсе не понимал, где находится. Сидевший до того смирно, но явно страдавший от жары, он начал сосредоточенно раздеваться. Видно было, что ему для этого требуется прилагать невероятные усилия, но с тем, чтобы снять вытянутую майку, старик справился без особых проблем. Ремешок его застиранных брюк был отчего-то расстегнут еще до прибытия в больницу, поэтому ему оставалось только совладать с пуговицей и дернуть вниз собачку молнии. Это заняло некоторое время, старику даже пришлось встать с табурета, но и эта задача была решена: брюки складками свалились на пол, обнажив заурядные трусы, пестревшие надписями «ДоРеМи». Плюхнувшись на сиденье, дед начал было стягивать со ступней размахрившиеся по краю штанины, но, поняв, что, не сняв ботинок, сделать это никак не выйдет, устроил себе передышку.
Тут по коридору зашлепали сланцы тети Оли. Она сграбастала в охапку Эдика и Аленку, обдала перегаром с хлоркой напополам.
– Пойдемте. Ты когда уезжаешь? Я тебе привезла шорты Васины и еще панаму.
– Да зачем! Я все равно не возьму.
– От солнца. Не выкобенивайся. Тоже мне, принц заморский.
– Она мне нахрен не сдалась, панама твоя. У меня обувки летней нет, а панам этих дома и так полно.
По влажной еще лестнице поднялись мимо двери с надписью: «Мужское отделение» на третий этаж. От входа сразу свернули направо, в комнату, отведенную, очевидно, для младшего медицинского персонала, но Аленка успела заметить, как им навстречу поднялись глаза тех немногих пациенток, что слонялись по коридору мимо своих палат.
– Вот! – Тетя Оля швырнула в руки Эдику полупрозрачный синий пакет и погрузилась по пояс в двустворчатый шкаф. Вынырнув оттуда, она снова подошла к сыну: – На, купи шлепки. Я свои на Канавинском в начале лета брала за сто пятьдесят рублей. Мило дело! Там не только розовые, там всякие есть. Это вот как от входа прямо-прямо, и возле сумок направо, там чуть-чуть пройдешь…
– Разберусь я! Этого дерьма кругом полно, и все одинаковое. Заработаю, куплю нормальные сандалии, типа «Экко», а эту парашу выкину.
– А долг матери когда отдавать собираешься? Ты же говорил, что будешь мне выплачивать…
– Ты про какой долг? Совсем с водки рехнулась?
– А такой, что ты деньги у меня с карточки упер! Думал, не догадаюсь? Зря в полицию не пошла, посидел бы – может, ума бы набрался, начал бы мать уважать.
– За что тебя уважать? За то, как ты нажралась, срать села, сама же потом в свою кучу свалилась и уснула?
– Ах ты!..
Аленка вжалась в угол между стеллажом и стеной и не прочь была теперь оказаться где угодно, даже в приемном покое рядом с обнажающимся дедом, только не здесь. Видно было, что Эдик не собирается прекращать перепалку, наоборот, он открыл было рот для новых гадостей, когда дверь распахнулась и вместе с запахом сырокопченой колбасы вошла тучная женщина в брючном медицинском костюме, больше похожем на поварской:
– Оль, ты успела взять себе чего? А то Генка сказал, на следующей неделе не приедет, и вообще, может, придется закрывать лавочку. Типа начальство у них че-то соображать начало. Это сколько лет он их за нос водил, а! Где теперь колбасу брать будем? А, ой! Это твои?
Она замерла посреди кабинета, щуря близорукие глазки то на Аленку, то на Эдика. Тетя Оля растерянно кивнула:
– Да. То есть сын. Это мой сын. – Утверждение это прозвучало почти вопросительно. – А это девочка его, невеста.
– А, совет да любовь, – невпопад выдала колбасница. – А чего пришли? Стряслось что? – На стол, рядом с картами пациентов и стикерами с логотипами лекарств она постелила два листа бумаги для принтера, выложила на них батон сервелата и достала нож. – Будете?
Все трое вразнобой замотали головами. Мать Эдика, видимо, думала, стоит ли отвечать на предыдущий вопрос, но Аленка ее опередила:
– Теть Оль, а можно ли мне встретиться?..
– А, конечно, Эдичка говорил. Как там ее зовут? – Она благодарно улыбалась, повернувшись спиной к сыну.
– Марфа Дмитриевна.
– Люд, ты знаешь, есть такая у нас, Марфа Дмитриевна?
Колбасница оторвалась от застолья и прочавкала:
– Не знай. А фамилия как?
Аленка назвала фамилию, теряя веру в успех своего и без того сомнительного предприятия. О том, что тетя Маша может находиться в Первой психиатрической, она узнала от мамы, которая еще весной получила очень тревожный телефонный звонок от бывшей соседки. Тетя Маша шептала в трубку, запинаясь и торопясь:
– Оксан, привези мне расческу!
Мама Аленки, перепуганная, спрашивала: «Марфа Дмитриевна, вы где?», но в ответ получала одно и то же:
– Слышишь меня, Оксан? Расческу и еще шампунь. Лучше три в одном, чтобы легче расчесываться.
– Да, я все поняла, конечно, я все привезу, куда мне подъехать? Домой к вам?
– Нет, домой нельзя! Тут Дуська. Ты езжай сразу в больничку.
– В какую больницу? Что случилось?
– В дурдом, на Ленина. Они опять меня туда отправляют. Но теперь уж надолго, надолго. Оксаночка, шампунь «Хэдэншолдэрс» хороший, три в одном, и от перхоти. Ты только им не говори! Не говори, они…
На том конце деревянно стукнуло. Стук повторялся ритмично, через постепенно укорачивающиеся интервалы, так, что Аленкина мама ясно представила, как трубка на пружинном проводе раскачивается и ударяется о стенку тумбочки, на которой стоит аппарат. В больницу она не поехала.
В прошлый раз еще, когда Марфа Дмитриевна впервые попала в психиатрию, казалось, что ей там не место. Она продолжала звонить по выходным, когда ей удавалось выбраться домой помыть голову и постирать одежду, и в голос ее, ослабший, но такой же твердый, еще не пробралась болезнь. Два или три раза за тот период Аленкина мама навещала ее дома и в больнице, по-соседски сочувствуя и показывая готовность помочь. Но после очередной встречи Аленкиной маме позвонили, и весь оставшийся день она ходила потерянная и, как показалось вернувшимся из школы девочкам, даже плакала. А вечером из-за кухонной стены Верочка подслушала и пересказала сестре разговор родителей о том, что это тетя Мила звонила и очень просила маму больше не приходить к тете Маше в больницу, и вообще никогда и никуда к ней больше не приходить. Мама все повторяла, какая Мила была вежливая, корректная, что она не хотела никого обидеть, только
