себя можешь злиться, на Дуську и плутоватую продавщицу из гастронома, продавшую тебе ту несвежую рыбу, после которой меня полоскало три дня подряд. На природу, магнитные бури, производителя бензопилы, которой я по неосторожности распахал себе бедро за год до. На всю эту страну можешь злиться, на весь мир и на всех мыслимых и немыслимых богов. Тебе, вдове, это позволительно. Но что толку, дружок? Что толку от злости и поиска крайнего в деле непоправимом? Эксперимент, исход его – просто последняя капля.
– А если бы у вас получилось?
– Ну вот опять ты начинаешь! Не знаю, Мусь. Наверное, что-то другое бы непременно произошло. Рано или поздно. В этом поиске последнего обстоятельства есть какая-то жалкая попытка отрицания собственной смертности. Будто бы я Ахилл с единственным слабым местом. А я весь – пята. И ты.
– Да, я это чувствую. В молодости – нет. Лет до пятидесяти все казалось, что я – крепость. Понимаешь? Но потом эта хрупкость, она догоняет. И смерть внутри. Я сначала чувствовала у себя в сердце смерть, как у тебя. А потом еще и в голове. А теперь везде-везде, даже в пальцах.
– Вот. Но это не значит, что смерти не было, пока ты ее не замечала.
– Да.
– Ну ты чего потухла. Эй, Мусь!
– Не знаю. Вот она близко, смерть, а не берет меня. Почему?
– Мне кажется, это так же бесполезно угадывать, как и виноватых искать. В юности еще мечталось мне заиметь такой телевизор, который показывал бы мне все процессы моего тела. Съел я, допустим, скумбрию, а на экране можно не только весь путь ее движения разглядеть, но и узнать, какие вещества при этом в кровь попадают, какие процессы происходят и как они сказываются на моем здоровье. Я бы сутками от этого устройства не отходил, ел бы и смотрел телевизор. Ну вот, наконец-то ты улыбаешься.
– Дурачок ты, Петь. Выдумал сказку. Давай лучше про…
– Рассказать?
– А ты не уйдешь? Когда закончишь рассказывать?
– Нет, глупая. Куда я денусь теперь?
– Ну давай, что там? Вы набрали мальчишек в больницу, они работали и ныли, что тяжело.
– Не то чтобы ныли, это больше журналисты. А мальчишки работали. Но их все никак не могли оставить в покое.
– А чего и надо-то было? Все же по закону.
– По основному закону, да, по конституции. Но там, в конституции, не написано, сколько длится АГС, каким порядком, кого и кому на нее принимать. Много мелочей, Муся. Ты вот даже когда борщ варишь, все вроде бы ясно. А попроси тебя расписать каждое свое действие, так ведь целая монография выйдет. Так и законы. Всё учесть надо.
– Неужто кому-то помешали двадцать санитаришек?
– Ну это всё дела государственные. И не было еще согласия в молодой стране. Представь себе, у ребят без того труд не сахар. А еще каждый день по местным каналам новости, где говорят наперебой, что альтернативная служба незаконна и ребята обязаны к весеннему призыву явиться по повестке в военкоматы, а то, наоборот, кричат, что все в порядке, никуда идти не следует, нужно лишь сохранять спокойствие и продолжать работать в больнице. Новости – полбеды. А письма эти, из прокуратуры, из того же военного комиссариата, из милиции. Страшные, злые письма. Детям по двадцать лет, они сутками носятся по отделениям Первой градской, а им угрожают тюрьмой.
– За что?
– За уклонение от несения военной службы. Они же, по соображениям наших условных противников, должны были осенью еще в общем порядке отправиться, куда их Родина пошлет. А они скрываются.
– Все же знают, где они!
– Да, знают. Вся страна знает. И не только страна. К весне две тысячи второго года стали наезжать заграничные делегации. В основном отчего-то из Германии. У них там, как я понял, АГС давно существует, и никаких проблем с нею нет. Они и наших парней звали к себе, то ли в Кельн, то ли в Эссен, посмотреть, как у них все работает.
– И что, поехали?
– Это уж ты мне скажи, поехали или нет. При мне ничего дальше дипломатических реверансов не заходило.
– А ты? Ты почему не ушел сразу, как началось?
– Муся, это ведь только кажется, что до определенного момента какого-то все хорошо-хорошо, а потом – гром, молнии, и все резко становится плохо. На самом деле нет конкретного дня и часа, после которого все становится плохо, потому что плохо или, по крайней мере, не вполне хорошо – почти всегда. И люди алчные, жестокие, люди, намеренно способные обижать других, – они же всегда существуют. И даже если допустить, что вокруг тебя прямо сейчас нет таких людей, то это не значит, что кто-нибудь вдруг не сделает тебя несчастной ненароком, просто не заботясь о твоих чувствах, не замечая их за своими мыслями. Вот хоть бы я.
– Ты?
– Да, конечно. Что ж я, не человек? Ты ж сама можешь запросто вспомнить добрую сотню раз, когда я, не желая того, делал тебе больно.
– Ой, да чего уж теперь вспоминать. Я и сама иногда такую ерунду делала. Прости меня, Петенька.
– И ты меня. А ведь мы родные люди. Чего же тогда ждать от чужих?
– И все равно ничего у вас не вышло.
– Опять же, как сказать. В итоге-то закон они сделали.
– А мальчишки? Он им помог, закон этот?
– Не успел.
– Что с ними стало? Их же было человек двадцать, ты говоришь?
– Большая часть вышла из эксперимента. Восемь ребят остались, и Женька среди них. Поступили попутно в институт, и это защищало их от призыва.
– Это что, выходит? Они и работали, и учились?
– Да, согласен, тяжело, причем незаслуженно тяжело. Всю дорогу было у меня чувство, что мы обманули их. Но я ничего не мог сделать, понимаешь?
– Чего же ты тогда? Что случилось в тот последний день, там, в администрации?
– Тссс!
– Да не шикай ты на меня!
– Тише, дружок. Прислушайся. Узнаешь голос в коридоре?
* * *
Мама Эдика не сразу появилась в приемном покое. Пришлось ждать, без нее все равно никто не пустил бы их в отделение. Пока сидели на откидных стульях, как в актовом зале, мимо провели старика. Его усадили на отдельно стоящий табурет и велели ждать. А потом дверь психиатрической больницы снова открылась, и по коридору вихрем пронесся мужик в спортивном костюме и с увесистой картонной коробкой в руках. Усердно отдыхиваясь, он в голос позвал некую Наташу, которая тут же появилась в окошке сестринского поста и, очевидно, очень рада была посетителю. С криком: «Девочки, Генка приехал!» – она скрылась в одной из безымянных дверей, а вернулась с кучкой коллег в белых халатиках. Из коробки Гена выкладывал на стол колбасу местного производства, женщины наперебой выбирали, тянули купюры и, получив товар, убегали по
