рюкзак. Футболка под ним оказалась насквозь мокрой. – Я пока нет, вот вернусь из командировки. А сейчас, это, продать просто.
– Командировка? Вот те раз. Это какая?
Эдик вытаскивал и выкладывал свои железяки на прилавок прямо поверх покрытых полиэтиленом товаров – таких же плат, пропеллеров и коробок с DVD-дисками.
– На стройку поеду, в Абхазию. У бати друг позвал. Типа как разнорабочим.
– Ну, это дело хорошее. – Мужик по очереди разглядывал детали, щурясь на солнце: – Все мои, что ли? Да, помню эту. За сотку возьму.
– Так пятьсот же было.
– Было, да сплыло. Рынок!
– А эту? – Эдик протянул торговцу видеокарту.
– Триста – и по рукам.
– Да вы че! Полторы тыщи же! Давайте хоть половину!
– Иди поищи, кто тебе за это старье столько даст.
– Ну хоть пятьсот!
– Триста пятьдесят. Девчонке своей мороженое купишь. А это что? – Мужик кивнул на непрозрачный пакет, так и оставшийся в руках Эдика.
– Тут эти, кулеры, две планки оперативы, дисковод, не пишущий, и хард со старой машины еще. Возьмете кучей?
Мужик принял пакет, пошвырялся, сморщился:
– Не, неликвид. Это хлам, шкет, никому это не надо, выкинь. Итого выходит триста пятьдесят с меня, все так?
Эдик молчал, будто не слышал вопроса. Торговец отвернулся, достал из поясной сумки купюры, отсчитал:
– На! После командировки заходи. Как раз новые процы жду из Москвы.
– Ага. Это. Спасибо. – Эдик смял купюры и сунул в задний карман джинсов. – До свидания.
Размахивая пакетом, Эдик пролетел мимо рядов с такими же компьютерными деталями, дисками, закрытого киоска с музыкой, мучительно пахнущего жареным мясом лотка с шаурмой.
– Урод жадный! – Он раскручивал пакет, держа за ручки. – Он же карточку сейчас поставит за косарь. И купят!
– И чего теперь? На сланцы этого, может, и хватит…
– Заткнись ты! Думаешь, я тупой? – Эдик остановился и замахнулся пакетом.
Аленка отскочила в сторону, едва не врезавшись в колонну из автомобильных покрышек:
– Ты чего!
Эдик подошел к ней и на этот раз уже прицельно резким движением ударил по спине. От неожиданности Аленка потеряла равновесие и упала в пыль, коленки отозвались забытым ощущением горячего асфальта под свежими ссадинами.
– А нечего умную из себя строить. – Эдик как-то сразу успокоился и теперь почти улыбался, протягивая ей свободную руку.
Аленка смотрела на него с ужасом. Ее раньше никто не бил, если не считать странной истории, когда в детстве за ними с Верочкой увязались незнакомые мальчишки, решившие, что кидаться камнями – это весело. В тот раз было не столько больно, сколько обидно и страшно от невозможности скрыться от преследователей даже в собственном дворе. Но те дети были чужими, их было легко ненавидеть, на них можно было без зазрения совести пожаловаться маме или даже набраться смелости и пойти в милицию. Но Эдик был свой, немного неловкий, но ласковый, особенно в те дни, когда удавалось утащить его подальше от компьютера. Он очень смешно шутил и знал много анекдотов, а однажды в конце апреля соврал Аленке, что заболел, а сам тайком дежурил на платной автостоянке, чтобы заработать ей на подарок ко дню рождения. Играя на стареньком фортепиано с западающей «ре» второй октавы, он вытягивал шею так, будто на нем не футболка, а концертная рубашка с жестким воротником, отчего хотелось немедленно обнять его и долго гладить по мышиным волосам, как маленького. Аленка не могла всерьез желать ему зла, не говоря о том, чтобы ударить в ответ. Она и не знала, как нужно бить.
Когда ей было пять, отец отвел ее в дом культуры, чтобы записать в секцию ушу, но ему отказали, велели возвращаться не раньше чем через два года. Тогда, недолго думая, папа определил ее в танцевальный кружок, где девочкам безжалостно тянули ноги в разные стороны и заставляли изображать пингвинов под песню ВИА «Аккорд». Но знания, полученные на танцах, едва ли могли помочь теперь, когда Аленка смотрела снизу вверх на Эдика, на руку его с обкусанными ногтями, на пыль, оседающую вокруг. Аленка протянула ладонь и позволила поднять себя. Она отряхнулась и молча поплелась за Эдиком.
База оставалась позади, дальше – обратная дорога по обочине под открытым солнцем.
– Ладно. – Эдик раскрутил пакет с отвергнутыми продавцом компьютерными деталями так сильно, что тот, отпущенный в свободный полет, поднялся выше крыш павильонов, выше деревьев и грохотнул об асфальт, разбрызгивая осколки пластика. – Будешь мороженое?
– А как же?..
– Не ссы в трусы, что-нибудь придумаем.
Интермедия 12
Беда
Десяток конников влетели в сады еще до того, как в колонии прокричал первый петух. Они сразу направились к заведомо известному двору, хлопнули незапертой дверью дома Шмидтов. Трое прошли к женским спальням и, не обращая внимания на мольбы и плач, утащили с собой Еву. Остальные охраняли вход, не давая герру Шмидту выйти из дому до тех пор, пока похитители не оседлают коней. Обессиленный криком и бесплодными угрозами, плотник рухнул во взрытую конскими копытами пыль.
Через полчаса вся община, сонная и сердитая, стояла на площади, ожидая возвращения герра Шмидта из дворца хана. Я, конечно, тоже пришел среди первых, и хуже ничего не было этого нелепого топтания на месте. Хотелось рвануть по следу проклятых иноверцев, молотить кулаками воздух, пинать камни. Хороша вышла обещанная земля, где не то что Господа нет, вопреки болтовне безумного Эппа, а вообще ничего нет, самой земли и то немного! В сердцах опустился на колени и шлепнул песок раскрытой ладонью, но тут же поймал на себе взгляд пастора.
Еще издали по опущенным плечам возвращавшегося герра Шмидта община поняла, что в этот раз получить заступничества хана не вышло. Едва размыкая губы, плотник пересказал разговор во дворце, не обещавший даже надежды. В толпе возмущались:
– Так и сказал: у вас свой закон, а у нас свой? Они не наш закон нарушили, а Божий! Фройляйн Ева не овца, чтобы уводить ее со двора.
И от каждого слова все сильнее жгло меня грешное чувство, дикое, варварское. То, что заставило пастуха Отто схватить свой посох в тот день. И оно нашло выход через уста мои.
Перебив старших, я закричал, срывая голос, что мы не можем этого так оставить, что мы должны найти этого проклятого пашу и вернуть Еву домой, что я еще вчера, да и задолго до этого, слышите, хотел просить руки ее и жизни своей без нее не вижу. «Братья, помогите! Господь не оставит нас! Он видит, на чьей стороне правда. Братья?»
Площадь замолкла, глядя на меня, как на взбеленившуюся клячу. Я видел каждого по отдельности, как под увеличительным стеклом. Фрау Шмидт прикрывала лицо расшитым платком, дрожала испуганно. Мой отец смотрел
