Хан не просто так защитил и пустил нас в свои сады. Я завтра утром пойду во дворец, один, и расскажу ему об этих наглецах. Ну полно вам, все будет, все будет…
Даже будь я таким болваном, как говорит мой отец, понял бы, что теперь не время для сватовства. Тем более что все сегодня против меня. Странное дело, но чем дальше уходил я от дома Шмидтов, тем радостнее глядел и выше поднимал склоненную голову. Нелегкое дело мое можно отложить до завтра. За Еву и ее семью даже мысли не было тревожиться: герр Шмидт был тверд в каждом слове, а просвещенный хан непременно защитит и не позволит свершиться беззаконию. Так разошелся в ликовании души, что не заметил, как, подходя к мастерской, в потухающих сумерках начал напевать пасхальные гимны.
Отец встретил меня привычным односложным ругательством и махнул рукой в сторону павильона, где я сегодня закончил роспись плафона. Я возразил, что матушка, должно быть, ждет нас к ужину, а работу лучше будет видно при дневном свете, но отец замотал головой и двинулся по остывающей тропе туда, где белели стены резиденции.
Внутри, подняв голову к потолку, он долго разглядывал мою мельницу, еще более печальную и одинокую в красноватом пустынном свете. Закончив осмотр, отец кивнул и коротко бросил: «Gut». На большее я и рассчитывать не мог. Окрыленный похвалой, за ужином я представлял, как завтра после вечерней службы приду к Шмидтам и…
Глава 11
О хлебе насущном
– Сырники.
– Ты же вроде любила?
– Конечно, любила. На домашнем твороге пополам с творожной массой, чего не любить? А это – одна манка.
– Все равно надо покушать.
– Зачем, Петенька?
– Чтобы…
– Скажешь, чтобы жить?
– Так и скажу.
– Не могу больше.
– Не дури. Ты просто не понимаешь, от чего отказываешься.
– Какой ты занудливый, правильный, сил нет. А я живу одними с тобой разговорами. Что, кроме них? Сырники эти?
– Много, много всего, Муся, но, правда, если возьмусь объяснять, ты только обозлишься. Все-таки ты не спеши.
– А ты? Если б могла, я разве не повалилась бы тебе в ноженьки? Не молила бы не спешить, побыть здесь еще хоть немного?
– Ну я же не сам, а, как говорят, по естественным причинам.
– Скажешь, умирать в шестьдесят лет – это естественно?
– Умирать – в принципе естественно. Но я понимаю, не заводись. Я же не сам, это сердце.
– Хорошее дело, сердце! Пожалел бы себя, может, и не…
– Ты же знаешь, дружок, какое тут сослагательное наклонение. И я теперь, разобравшись, вижу, что никак по-другому. Я в работу комиссии по альтернативной службе ввязался по приказу, а остался по внутреннему чувству, от ощущения, что это правильно. И чем дальше, тем сильнее в том убеждался.
– Вспомнил все-таки?
– Да. Как ты сказала про комиссию… Помнишь, тогда еще по средам нам поставили заседания в два часа, и я перестал приходить обедать домой?
– Ага, я термосок тебе собирала. Это в две тысячи втором году?
– В первом. Меня летом еще позвали, нужно было к октябрю, к осеннему призыву, успеть все документы сладить, проследить, как положено. Только никто не знал, как и что следует делать. Все больше по прошлому опыту и по наитию. Это же так и называлось: «создание механизмов прохождения альтернативной гражданской службы», понимаешь? Механизмов. Мы и были как кулибины или левши, все пыхтели, тужились над этими механизмами. И думалось мне тогда, что вот она, как мы и хотели, народная, низовая инициатива. Тут же фонды все эти постарались, миротворцы, матери солдатские и прочее. И сперва все неплохо выходило.
Двадцать одна штука в итоге набралась альтернативщиков. По призыву девять, и дальше по два, по три. Я особенно сошелся с Женькой Мезенским и с Володей Архиповым. Такие они азартные, умом подвижные, обаятельные парни. Оба успели отучиться, Володя – в Лобачевского, Женька – в Сормовском техникуме. Мы с ними иногда подолгу болтали про жизнь, про все. Они сначала меня робко так по имени-отчеству звали, потом – товарищем полковником, а под конец уже просто батей.
Договорились с Первой градской, всех по отделениям расписали, все при деле. Да, работа нелегкая, не всегда чистая. Но ведь то человек. И разве чище, лежа на полу опустевшей многоэтажки, где ни окон, ни, порой, потолка даже нет, выцеливать такого же, как ты, парня в доме напротив?
– Ужасы какие говоришь. Сравниваешь еще. Я диву даюсь, что так мало мальчишек к вам пошло. Двадцать человек – это со всей-то области? Подумаешь, утки. Я безо всякой службы столько простыней перестирала.
– Это ты – взрослая женщина, дружок, ответственная, не зря столько лет при кассе с чужими деньгами простояла. А они – дети. В уходе за больными ни подвига, ни романтики. Это раз, но это не главное. Там вообще все было очень непросто с поступлением на АГС. Куча бумажек, комиссия. Газеты ругались, писали, что такие условия годятся разве что для пацифистов-фанатиков.
– Дурачки глупые.
– Да ладно тебе. Я в чем-то понимаю даже. Молодому же что дороже всего? Время. А срок прохождения АГС больше был. Они и думали: откошу, а не получится, отстреляюсь по-быстрому, будет зато чем во дворе козырять.
Хорошо хоть столько набрали. Я как увидел их на протокольном визите в Первую градскую, поразился. Картинка! Высокие, в халатах и колпаках этих, чистые, улыбаются. Даже когда отставали от нас телевизионщики – а их приходилось терпеть, – наедине мальчики были судьбой своей довольны. Я сначала допытывался у Женьки: мол, давай, как на духу, рассказывай, каково тебе служить. А он смотрит удивленно: «Зачем такие вопросы, товарищ полковник? Как будто хоть раз я вам соврал. Говорю, хорошо, значит – все хорошо».
А что, Мусь? Молодость. Им на ровном месте повод для шутки и почва для оптимизма. Мыть деда на операцию – не повинность, а приключение. Такие ребята в нашу юность строили целые микрорайоны в Горьком и не боялись. И могли бы столько еще сотворить на живой этой энергии. И эти, и те, что в Чечне остались, и те, что из Афгана вернулись без башки.
– Ты так говоришь хорошо, но все как будто о беде.
– А потому что так и есть, дружок. И не в том беда, что не вышло у нас ничего с нашим экспериментом. А в том, что какое-то время все так ладно получалось. Так хорошо все двигалось, что я поверил вовсе в дело, и в успех его, и в абсолютное благо, в то последнее благо, которое сам сотворить могу, как раз под самый конец. И выйдет, что вроде как и не зря землю топтал. Я должен был…
– Чего тебе не хватало, я никак не пойму? Просто жили, да. Но квартира – три комнаты, и дача. Ну не
