срослось с детками, но и это прошло. Чего не выйти на пенсию, как путные люди? Чего не заняться землей? Да хоть бы даже собаку завел. И ладно бы лодырь-забулдыга, так офицер! Достойная жизнь. Что надо еще?
– Не знаю, дружок. Ты прости меня. И правда, все было у нас. Но я сам для себя никогда не был достаточно хорош, и все мне казалось, что своего большого дела я за всю жизнь так и не сделал.
– Я ж не просила с тебя ничего! А кому еще ты что должен был? Генералам своим?
– Ну нет, конечно. Но так уж нас растили, на примерах великих людей, полководцев и ученых, и в детстве еще думал я, как славно было бы остаться в истории, на страницах учебников и книг. Повзрослел и расхотел в учебники, но все равно так жаждал быть важным, полезным для своей страны.
– Для какой страны? Для Союза? Так его нет давно.
– Союза нет, а страна-то никуда не делась. Я ее за свою жизнь с разных сторон посмотрел, всякую ее видел, но не утратил к ней сыновней привязанности. И думается, что именно отсюда, из этой привязанности, и стремление мое к почве, к труду на земле, маленький наш с тобой, толком не обжитый дом, который мне до сих пор жаль. Отсюда же, как мне кажется, и любовь к чужим детям как к собственным, желание помогать соседям, коллегам и прохожим. Это моя родина, и я за нее отвечаю, так я думал.
– Тебя бы, Петенька, да в генсеки с твоими-то речами. Уж как разошелся. Да только нету тебя больше, Петя. И теперь ты не то что за родину за свою не ответишь, ты даже мусор вынести не сможешь.
– Ну зачем ты так. Я просто хотел быть полезным, что в этом дурного? Я после первого инфаркта в двухтысячном особенно это прочувствовал – и понял, что надо спешить…
– Да уж. Тогда еще надо было задуматься тебе, как бы себя поберечь.
– Может, и так, Муся. Но со мной как вышло, так и вышло. В одном ты права, дружок: себя надо беречь, ешь сырники, сил набирайся, гостей жди.
– Каких гостей?
– К вечеру узнаешь. Поспи пока.
* * *
– Далеко еще? – Черные балетки Аленки покрылись толстенным слоем дорожной пыли, стали серо-бурыми, прилипли к ступням.
– Ты сама не захотела ехать с пересадкой. – Видно было, что Эдик тоже устал. Еще бы: плюс тридцать один, и вода в бутылке из-под колы давно закончилась.
– У меня денег только на обратный автобус. Для себя.
Мимо прогрохотала фура. Теперь уж точно вечером придется эту пыль вымывать не только из обуви, но и из носа, ушей, отовсюду.
– Так и у меня! Но я ж говорю, сейчас порешаем. – Эдик подпрыгнул, отчего рюкзак на его спине металлически звякнул содержимым.
– Это тебе на дорогу. И на сланцы.
– Да, но там получится сильно больше, увидишь. Я хард брал за пятьсот, с рук, но он у меня и года не пробыл. Сотни три дадут. И видюха была полторы. Считай, косарь плюс. Остальное, да, по мелочи, но тоже сотен на пять выйдет.
Дорога пошла направо, и вскоре чуть внизу показался забор базы. Раньше продать и купить запчасти для компьютера можно было недалеко от дома, на Бурнаковском развале, где восточные торговцы беззастенчиво предлагали молодежи среди прочих товаров насвай и «чего еще». Но в прошлом году рынок снесли, и теперь за «железом» приходилось ездить через весь город.
– Ты прям уверен, что не влетит? – Аленка оглядывалась, высматривая колонку или хотя бы бочку с квасом. Почем сейчас маленький стаканчик? Раньше был пять рублей.
– Да я вернусь и куплю видюху в сто раз круче. Отец и не узнает ничего, ему комп без надобности. А все остальное я покупал на свои, на мамины, в смысле.
– Которые ты тогда с карточки снял?
– Да она не в обиде, проехали. Сама напилась, как эта самая, не помнит ничего.
– Ты ей так и не сказал?
Эдик надулся и нарочно стал поднимать ногами пылевые тучи.
– Эд, ты не сказал матери?
– Да нахрена? Нахрена ей деньги, а? Она все равно бы их пропила. А мне в дело. Вот, пригодились, видишь! Мне два дня что-то есть надо, пока не доедем до этого, как его там?
– Сухуми?
– Да, до Сухума. И тапки. Там жара, я че туда, в резиновых сапогах поеду? А я вообще-то ей не чужой дядя. Могла бы и так дать, сама.
– Так она и хочет что-то тебе дать вроде.
– Васькины шорты? Очень смешно. Хахаль ее от водки опух, а я за ним донашивай? Если бы не такие дела, ни за что бы. Дядя Марк сказал, там каждый день зарплата. Так я в первый день новые портки куплю, а эти шорты сожгу. Или в бетоне утоплю.
– В каком бетоне? – В носу щекотало. Аленке хотелось чихнуть, но все никак не выходило.
– Ну чего ты такая тупая иногда? Отличница еще. Там же стройка, значит, и бетон есть.
– Понятно. Ой! – Попутная «Газель» не уступила иномарке, и та испугала Аленку визгом клаксона.
– Ты че, бояка. – Эдик притянул Аленку к себе. Он был прохладный от пота и очень липкий.
Аленка отстранилась, улыбаясь.
– Эд, мы же спросим у твоей мамы?
– О чем? – Эдик вытряхнул из пачки сигарету, оценил остаток и погрустнел.
– Ты же говорил, что мы можем спросить…
– А, это. Спрашивай, чего хочешь. Думаю, там она, тетка твоя.
– Не тетка. Я же говорила, соседка…
– Да неважно. Как зовут ее, знаешь?
– Ну да…
– Скажешь мамке, она там посмотрит.
До базы оставалось всего-то пройти между машин через раскаленный паркинг. Уже было видно железный киоск при входе, а за его окном-витриной – голубые бутылочки. Может, и правда, не жадничать, купить маленькую «Сарову»?
Эдик подумать не дал, схватил за запястье, потянул:
– Потом! Вот, гляди, сворачиваются.
И правда, часы на телефоне едва показали половину второго, а лотки базы уже выглядели опустевшими. Кое-где и вовсе было закрыто. Видимо, торговцы не выдержали жары.
Мимо прилавков на открытом воздухе Эдик проволок Аленку в павильоны, где было немного прохладнее, но пахло хлоркой и мокрым бетоном. Пол и правда выглядел сырым. Причина тому нашлась прямо за развалом с сантехникой: мальчишка лет двенадцати стоял в углу и орошал все вокруг себя из зажатого пальцем шланга. Никто из взрослых ему не мешал.
– Тут он! Вон, видишь. – Эдик ткнул загорелым пальцем в сторону мужика в шортах и черной майке-сеточке. Он, кажется, услышал и обернулся навстречу.
– А, шкет! – Мужик выплюнул окурок себе под ноги. – Надумал на новый процессор?
– Да я, это… Здрасте. – Эдик стащил с плеч
