говорила: «Мы сами о ней позаботимся, все будет хорошо. Вот сейчас ее подлечат, и все будет хорошо». Папа в ответ злился, громко размешивал сахар в чашке чая, полушепотом рычал что-то о наследстве, о страхе, о глупых меркантильных бабах. Мама щебетала, что нет, не может такого быть, и так ведь понятно, что она ни на что не претендует, а просто искренне, от всего сердца. Какое-то время потом родители молчали, и папа сказал в конце, скрипнув табуреткой по полу, что, наверное, не будь они с мамой такими дураками, то уж точно давно обзавелись бы нормальным жильем, а не ютились в однушке вчетвером. Мама рассмеялась.
Сама Аленка тетю Машу после начала ее нервной болезни уже не видела. Хотя сложно сказать, когда именно с ней все стало не так. В последнюю встречу, когда Аленка с мамой и Верочкой заезжали ненадолго попить чаю и провести вечер с бывшей соседкой, все, кажется, было в порядке. В том новом порядке, который установился после смерти дяди Пети. Тетя Маша сначала казалась веселой и легкой, встречая гостей, суетилась, на стол накрывала методично, как в прежнее время, доставая друг за другом завернутые в прозрачные пакетики колбасы и сыры, соленья и варенья, ставила чайник. Но едва она заканчивала с делами и подсаживалась к гостям, волшебство заканчивалось, невидимая струна, державшая ее позвоночник все это время, обрывалась, глаза намокали, лицо краснело, и голос становился противно плаксивым. Никакие утешения или попытки увести разговор в сторону не помогали, и только окончательно вымотавшись и ослабев, тетя Маша поднималась и начинала вяло и с большим трудом убирать со стола.
Аленка сначала по обыкновению этих сцен боялась и даже стала избегать и без того редких поездок к тете Маше, но потом привыкла. Вот они садятся пить чай, вот обыкновенный разговор о дяде Пете, вот тетя Маша плачет, а это значит, что можно пойти в зал, включить телевизор и поджидать. Через полчаса взрослые придут и сядут рядом, как ни в чем ни бывало, обсуждать бегающих по экрану шпионов или наряд постаревшей певицы. Нужно только подождать.
Раньше Аленка думала, что если набраться терпения, то можно будет увидеть, как тетя Маша больше не плачет. Как было с котом Мальчиком или новостью о смерти какой-то дальней родственницы дяди Пети. А еще говорят, что время лечит, и вообще, живут же как-то люди после смерти родных. Бабуля, например. Когда умер ее муж, дед Слава, которого Аленка не успела толком узнать и полюбить, все очень горевали, и Бабуля особенно. Они тогда с мамой остались после похорон в ее доме на несколько дней, и Аленка помнит, как распухшая от слез, не старая еще женщина зашла в комнату, где они с мамой готовились ко сну, и огорошила:
– Оксанушка, я совсем замоталась. Девять часов, а я Славке укол так и не поставила. На! – и протянула маме стеклянную ампулу. – Сломай, а то мне чего-то сил не хватает.
Укол в тот вечер в итоге поставили Бабуле, и она сначала все поняла, потом расплакалась, потом успокоилась, а к осени и вовсе стала такой же, как была. Вот и тетя Маша, кажется, должна была оправиться, но прошло четыре года, а ничего так и не изменилось. Поэтому, наверное, никто не удивился первой госпитализации, а затем и второй. Плохо и грустно было только, что после того звонка тети Милы мама запретила Аленке связываться с Марфой Дмитриевной. И мысль эта шальная: заявиться с Эдиком в психушку, преодолев тревогу перед встречей с его матерью и всем тем, что вообще можно было увидеть там, в месте страшном самом по себе, – мысль эта возникла у нее наперекор материнскому запрету. Поэтому уточнить, в какой именно больнице лежит тетя Маша и лежит ли она там до сих пор, Аленка не могла. И теперь, назвав фамилию, она не ожидала услышать ничего обнадеживающего, но колбасница вытерла губы рукавом халата и ответила:
– А! Так это наша Маша! В четвертой она, у окна слева.
Интермедия 13
Грех
В прохладной галерее дома паши обнаружился вход. Во дворце хана были точно такие же, для слуг и непочетных гостей. Густой запах баранины напомнил о том, что с ужина я еще ничего не ел. Охраны поблизости не было, хвала Всевышнему. Я вошел в кухню и даже грешным делом подумал перехватить хотя бы хлеба кусок, но всполошенная кухарка – одно лицо белеет, как луна, в рамке хиджаба – заверещала неподходящим пышной фигуре тонким голосом. Я замахал руками. Объяснил, как мог, что я художник хана, прибыл по распоряжению Сулейман-паши. Подскажите, матушка, где его покои? Женщина перестала визжать, но смотрела все еще с подозрением. И я, как пропуск, предъявил ей пятна краски на своих штанах: смотри, во что я одет, если не веришь. Она кивнула и указала прямой путь из кухни в покои Сулеймана.
И снова Господь помог мне: на крик кухарки не сбежалась стража, иначе никак бы не удалось мне так запросто войти в спальню, в центре которой под балдахином скрывалась немыслимых размеров кровать. Разве может быть у человека с благими помыслами такое широкое ложе? По стенам поверх узорчатых ковров развешены мушкеты, сабли и какие-то ножи, наверняка выпившие немало людской крови. Судя по блуждающей тени, за тяжелыми шторами, окантованными золотыми жгутами, определенно кто-то был. Готовый в любое мгновение к бегству, я отдернул балдахин. Из багрового полумрака на меня смотрели опухшие перепуганные глаза милой моей Евы.
Кажется, она узнала меня не сразу, а узнав, не перестала бояться и лепетать то ли молитву, то ли мольбу. Я взял ее за руку и, преодолевая трепет первого прикосновения, потянул к выходу. Она подалась, как молодое вырванное с корнем деревце. Как можно скорее выйти из спальни, отсюда в кухню и…
Распахнув тяжелую створку двери в галерею, я первым ступил на каменные плиты. Навстречу мне уже летел стройный мужчина в белоснежном тюрбане и расшитых золотом одеждах.
– Сулейман-паша! – прошептала Ева, и я, представлявший себе похитителя толстым сластолюбивым стариком, застыл в изумлении, отчего потерял ценные секунды.
Паша ускорил шаг и засвистел, созывая охрану. Теперь нам ничего не оставалось, как бежать обратно.
– Герр Янцен, там, в спальне, есть вторая дверь. – Ева больше не плакала и смотрела на меня с надеждой.
Мы снова пронеслись через кухню, немало озадачив кухарку. Бедная женщина, я до сих пор иногда вспоминаю тебя в молитве.
В спальне Ева первая метнулась к задней двери, но у нее не получилось открыть ее. Я приналег плечом, но, видимо, створка открывалась вовнутрь и
