бодрых, исповедующих умеренные физические нагрузки, умеренное питание, умеренно увлекательную работу и умеренно приятное проведение досуга. И тот, с кем прилетела Светлана Великанова, был плакатным и полномочным представителем этих третьих.
– Мэтью, – представился он, доброжелательно взирая на Доктора с высоты своих почти двух метров. – Счастлив познакомиться с вами, профессор! Или вы предпочитаете обращение «сэр»? Только не заставляйте меня, бога ради, называть вас по имени-отчеству – для моего неуклюжего русского это будет слишком тяжелым испытанием.
Не кокетничал, но явно скромничал – его русскому до неуклюжести было дальше, чем его же атлетическому телу – до дистрофии. Еще эту речь украшали невесть откуда взявшиеся певучесть и гортанность говора грузинской интеллигенции; к тому же он был удивительно привлекателен – контраст между ровным загаром кожи лица и ровной белизной зубов, словно образующих замершую по стойке «смирно» шеренгу почетного караула, приветствующего все обладателем сказанное и охраняющего все, им же невысказанное.
Глаза же Мэтью, распахнутые, как хипстерская рубашка на груди шоумена, «доукрашивали» его окончательно и бесповоротно – так последние штрихи умело наложенного макияжа делают «просто приятную даму» – «дамой, приятной во всех отношениях», и не высунуться из кокона высокомерной сдержанности, в который наш Доктор сворачивался мгновенно, лишь только какая-либо неожиданность озадачивала его, было невозможно.
– Очень приятно, – бормотал он, пожимая широкую, бережно сильную руку добра молодца, за необъятной спиной которого, не испытывая желания броситься на шею Доктору, примостилась та, которой предназначался огромный букет. – Рад знакомству, Мэтью. Называйте меня, как вам удобнее. Лучше «профессор», можно «сэр», можно и так и этак, причем одновременно. Вы впервые в России? Надолго приехали?
– Мы пробудем в России неделю, – ответила за спутника Светлана, и Доктору, в ответ на это «мы», пришлось пожимать ее руку так нейтрально, словно не мечтал держать часами эту ладошку, по воспоминаниям – прохладную, а сейчас – горячую и напряженную. – Мэтью – мой жених. Я познакомилась с ним на том самом приеме у ректора. Как видите, понравилась я тогда не только ректору, джентльмену почтенного возраста…
– «Понравилась» совсем не то слово, профессор-сэр, если говорить о моем впечатлении от вашей ученицы. Тогда я подошел к ней, решив, что всегда полезно поболтать с носителем русского языка. Или носительницей? Поправляйте меня, если я делаю ошибки. Но через пять минут понял, что хочу болтать с нею всю жизнь. Каждый день. На любом из существующих в мире языков, лишь бы в нем хватало слов любви.
И засмеялся так нескрываемо сча́стливо, что Доктор вмиг простил этому образчику породы Принцев-Царевичей-Королевичей обретение высшего в мире звания «ее избранника». И ей простил ту мстительную радость, с которой она наблюдала, как, при всем стремлении сохранить молодецкую выправку, он превращается в хоть и бодрящегося, но очень глубокого старика. И то простил, что, вышагивая к стоянке такси рядом с катящим оба чемодана Мэтью, она поминутно повторяла: «Не так быстро, дорогой, профессору трудно за нами поспевать…», как и то, что в конце этой унижающей фразы она встряхивала преподнесенный им букет, как связку ключей от сараев и погребов, но никак не от парадных и даже просто жилых комнат.
Усевшись на переднее сиденье, Доктор сказал водителю такси:
– «Деметра Арт Отель» на улице Восстания.
И пояснил для тех, кто сзади:
– Я в нем остановился. Как чувствовал, что вас будет двое и на всякий случай забронировал хороший номер с двуспальной кроватью… Вам ведь так удобнее?
– Безусловно, – откликнулась она, – двуспальная кровать – это именно то, что нам нужно, спасибо. Но вы зря, Натан Наумович, беспокоились. Нас ждет номер в «Гельвеции» – это ведь отель классом выше? Кстати, отмена бронирования будет стоить вам денег? Я возмещу.
«А вот это уже не удар, на который она имеет право, – подумал Доктор, – а пощечина, право на которую не имеет никто».
– О чем ты говоришь, дорогая, о каком возмещении? Я так много лет и так мало тратил в Недогонеже, что здесь, в Петербурге, позволю себе погусарить, – и почувствовал, как его старое тело становится пусть и сильно поношенным, но мундиром, в котором офицеру, даже бывшему, обмякать не положено.
– Мне удивительно, что вы не пожелали встретиться с нами в Москве, ведь ее новое великолепие – для русских предмет особой гордости. По крайней мере, так утверждает пропаганда, не так ли? – произнес Мэтью в подобравшуюся спину старого вояки.
«Ага, она ему наплела, что я, некогда великолепный, особенно привязан к некогда великолепному Петербургу», – сообразил Доктор.
И ответил весело:
– Для меня побывать в Москве – это как улечься в постель с нелюбимой женщиной: секс есть, но протекает в сопровождении неуверенных «вроде бы» и «как бы».
Хмыкнул даже водитель, типичный житель остаточно горделивой Северной столицы, засчитав пассажиру очко за удачный выпад в сторону Москвы, совершенно зря возомнившей себя пупом страны.
А американец с прекрасным, но все же неродным русским расхохотался после совсем небольшой паузы, обрадовавшись и сказанному, и тому, что оно до него дошло.
– Отличная метафора, профессор-сэр! – Он так и обращался к почтенному старцу все три проведенных вместе дня. – Тебе разве так не кажется, моя голубка?
Что ответила Светлана, Доктор Фауст не расслышал. Но не огорчился этому, а подумал, что ладно, пусть она наслаждается вкусом ею же заваренной каши, он же все свои внутренние резервы сосредоточит на выполнении трех задач:
А. Не уступать молодым в желании бродить по Петербургу и дивным его пригородам – и никакая смерть к нему приблизиться не посмеет.
B. Блистать, поражая Мэтью глубиной и парадоксальностью суждений, дабы тот ахал, понимая, как наполнены распахиваемые перед ним кладовые.
С. Везде и за все платить самому, демонстрируя широкое русское хлебосольство и безудержное бакинское гостеприимство.
И пусть избранник Принц-Царевич-Королевич долго еще, болтая с избравшей его, вспоминает через слово «профессора-сэра».
Что ж, Доктор Фауст блистал старательно, правда иногда, как яркий комик в высокой трагедии или хороший трагик в водевиле. Однако спасали «декорации» – улицы Петербурга и аллеи его окрестных парков. Они сплетали все жанры в такой гармонии, что любой час, проведенный среди них, был многозначен, как сама жизнь.
Например, представим себе сфинксов на Университетской набережной, которые смотрят перед собою так, будто не верят в то, что отливающая сталью вода и мощные кучевые облака, в отличие от желтизны Нила и белесости неба Фив, существуют наяву.
А тут и Мэтью спросил:
– Хорошо ли вам стало, профессор-сэр, оттого что вернулись «в свой город, знакомый до слез»?
Нужно было блистать, отвечая как-то этак, а не просто как-то так…
– Если уж просить помощи у Мандельштама, то мое настроение похоже на «Все перепуталось – и некому сказать…»[44]. А вообще-то
