больше. Он оказался ее старше на целых шесть лет – она-то двадцатилетняя! Ему хотелось казаться моложе еще и потому, что он был пока что совершенно неизвестен и гол как сокол, как говорилось в на всех языках понятной пословице. А кругом клубилось множество уже прославившихся левых живописцев, важных, с откормленными физиономиями и круглящимися под рубашкой животами, непонятно когда и как взлетевших на артистический парижский Олимп. Ведь многие точно были галками и воронами! А у него – ничего! При этом уже несколько лет как прибыл из своего провинциального Ливорно. И даже еще не вполне определился, скульптор он или живописец.
Женщины им восхищались: знойный итальянский красавец! Бедные, они не понимали, какой едкий состав скрывается за этой прекрасной внешностью, сколько щемящего и горького накопилось в душе, на языке, в улыбке, которая гасла, едва появившись.
Потому что всё у них, у этих заносчивых парижан, было не так! Странными и дурацкими, приземленно-пошлыми казались правила поведения; разочаровали их женщины, и аристократки, и мамзели попроще, из низов. И для тех и для других самым важным в мужчине были деньги. И здешняя еда ему не нравилась – не хватало простоты, всё с выкрутасами. И какое-то патологическое внимание к бытовому обустройству. Да и здешние художники гуртом шли за модными корифеями, что его сначала удивляло, а потом страшно бесило.
Ему хотелось, чтобы все здесь было по-другому. Он мечтал в Италии о чем-то другом. И у него это будет! Будет!
Как бедная мама, бесконечно ждущая от него в своем Ливорно писем, изредка приходящих в уже оплаченных ею конвертах, говорила: «Дэдо, ты так прекрасен, что не пропадешь!»
Порой ему казалось, что она говорила не «прекрасен», а «безумен». Это было точнее и как-то яростнее! А тут всем – и женщинам, и официантам, и маргиналам, ночующим под мостом – нужны были исключительно money, money, money (она ему цитировала знаменитого русского поэта, уже в начале прошлого века определившего это гибельное у творцов направление мыслей и чувств: «Нам нужно злата, злата, злата!»). А у него не было ни money, ни злата, и, кажется, не предвиделось. Работы не продавались. Он их сам дарил, вызывая почти ужас окружающих, – а как же «злато»?! Но он был так безумен (или так прекрасен?), что не собирался пропадать…
Эта юная женщина не походила на француженок. И вообще казалась непохожей на тех, кому нужны были money, много money. А что, если и она столь же безумна, сколь прекрасна, и ничего не смыслит в этой арифметике обыденности?
Вчера вечером в «Ротонде» она наткнулась на стул и опрокинула чужую чашку. Он так и не понял, из-за чего. Из-за своей ли какой-то корявой, кривой, хотя и легкой походки, или из-за того, что все время словно спит наяву, а этот господин (его называют как-то на «Гу») ведет ее, крепко сжав локоть, чтобы не споткнулась, аж до самого столика. Сажает и с видимым облегчением садится сам. Он длинный и кажется еще длиннее из-за обтягивающего черного сюртука, похожего на военный френч. Вид у него надменно-замкнутый и угрюмый. Вероятно, ему кажется, что именно таким должно быть выражение лица у настоящего мачо. А еще у него почти голый череп и глаза, глядящие в упор, но всегда словно мимо тебя, с какой-то едва заметной неприятной косинкой. И глухое рычание вместо речи…
– На каком языке говорит этот господин? – спросил Моди у официанта.
В Париже ему поменяли «домашнее» имя Дэдо на Моди. Ему понравилось, ведь «моди» по-французски «проклятый» – ей-богу, славная получилась компания!
– Это русский, месье.
– Ах, это русский?
Значит, и она из Московии? А похожа на египетскую царицу, способную в иные минуты выкинуть что-нибудь похлеще итальянской озорной девчонки.
– Познакомишь? – обратился он к русскому приятелю художнику. – Хочу ее нарисовать.
Тот с живостью откликнулся:
– Эта пара из России. Только поженились. Я знавал их в Петербурге. Оба поэты. Она начинающая, а он мэтр.
Моди проговорил иронически:
– Ну да! Сразу видно, что председатель какого-нибудь важного комитета.
Приятель невозмутимо продолжил:
– Их имена…
Дальше Моди уловил какой-то диковинный набор звуков, где были прежнее «гу», потом «го», а еще «а».
– Анна?
Так звали одну его знакомую русскую девочку из притона здесь неподалеку. Он приносил ей леденцы с имбирем – настоящие, итальянские. Она их очень любила. А денег она с него не брала, вероятно потому, что была из Московии. Может, там все такие, безумные и прекрасные, как он, Моди? Все, кроме этого Гу, к которому он испытывал мгновенно возникшую острую неприязнь. Дождавшись, когда тот куда-то отлучился, он подошел к ее столику и проговорил почти с улыбкой (что с ним редко случалось в последнее время) и словно бы немного стесняясь, что он художник. И добавил, вспомнив важного мэтра Гу – начинающий художник Амедео Модильяни. Он хотел бы нарисовать ее карандашный портрет. В руке он держал клочок газеты, взятой у официанта, на котором наскоро, волнуясь, кривыми, как ее походка, буквами написал адрес своей мастерской.
Она подняла на него глаза. Потом она говорила, что от него исходило сияние. Он был хорош как Антиной. И вообще таких людей она никогда прежде не встречала. А голос… голос будет помнить всю жизнь. Он словно сошел с картины Рафаэля или Джорджоне.
– Придете, синьора? – спросил он, вложив в этот вопрос всю свою прежде совершенно ненужную нежность. Он назвал ее по-итальянски, синьорой, и уже это одно выделило ее из всех тут присутствующих – красивых и некрасивых, богатых и бедных, старых и молодых – дам.
– Приду, – она опустила глаза и показалась ему еще бледнее и неприступнее. Еще прекраснее и безумнее.
– Тогда в двенадцать я вас жду.
Газетный клочок с адресом он положил на столик. К ним приближался муж, и Моди, не желая знакомиться, стремительно удалился в свой затененный угол, где его нетерпеливо дожидался русский приятель. Моди обошелся без его услуг.
– Неужели согласилась? – спросил тот с завистливым восхищением.
Моди промолчал. Он был потрясен. Он дрожал. Дрожали ноги и даже руки, всегда твердо державшие кисть и палитру или молоточек для скульптуры. А ведь тогда он совсем не пил! Но что-то произошло такое, в чем участвовали высшие силы, крылатые ангелы, серафимы и херувимы.
Русский быстрым шёпотом что-то ему рассказывал об авиаторе Блерио. Тот в каком-то доме на Монмартре положил записку в ее туфельку – мадам сняла ее под столом – вероятно, сильно набегалась. А она, найдя записку, прочла ее и только загадочно улыбнулась. Так гордый Блерио
