поработаешь с тамошними парнями и решишь, как дальше быть с фирмой. Пошли за это помолимся! — полушутливо добавляет дядя Луи, открывая бронзовую дверь церкви.
3. Прошутто, инжир, где жить
Мы входим в церковь Святой Екатерины, не как прихожане, а по деловому вопросу. Наша фирма обслуживает это здание — одну из немногих церквей в Америке, целиком построенных из каррарского мрамора. Итальянского в ней едва ли не больше, чем во мне.
Дорожка к алтарю купается в потоке света. В день моей свадьбы, 28 декабря 2019 года, божественный свет не почтил нас своим присутствием. Улицы заливало дождем, потом они обледенели, а там и вовсе разыгралась метель, из-за которой мы застряли в аэропорту Ньюарка на первые одиннадцать часов медового месяца. Тогда я не увидела в этом дурного знака. Списала буйство стихии на изменения климата.
Главное украшение церкви — фрески работы Гониппо Раджи из Рима и Томаса О’Шонесси из Чикаго. Не зря говорят, что ирландцы и итальянцы друг к другу simpatico. Это сооружение — торжество классицизма: лепные вставки с позолотой, изображения святых, кольцом парящие под сводом, от которого расходятся причудливые арки, и настолько высокие окна, что с некоторых ракурсов видны только облака и пробивающиеся сквозь них лучи солнца.
Мы с дядей Луи встаем на колени в переднем ряду безлюдной церкви и осеняем себя крестным знамением. Члены моей семьи молятся из страха. Нашу нерушимую веру питает ужас перед вечным горением в геенне огненной. Мы читаем молитвы так же часто, как ругаемся или смеемся, то есть постоянно.
— Опять плачешь, что ли? — с ноткой укора спрашивает дядя Луи.
Я спешно утираю слезы.
— Поверить не могу, что мы поедем в Италию.
Дядя Луи протягивает мне платок.
— Ты вроде говорила, что побеждаешь хандру.
— Так и есть. Просто рада новостям.
— Италия лечит все. — Дядя Луи смотрит на часы: — Отец Белейниш обещал уже быть здесь. Доктора и священники вечно опаздывают.
— Еще папа должен подойти. — Я оборачиваюсь на вход, вытягивая шею, но тут сбоку со скрипом открывается дверка исповедальни, и я вижу седую голову отца. Из-за огромного роста ему приходится пригибаться, и кажется, что он выбирается из кукольного домика. Папа сложен как лайнбекер, но бабуля Би не пускала его играть из опасений, что он получит мячом по голове и станет дурачком.
Папа преклоняет колено перед золотой дарохранительницей, а потом мы все садимся на скамью.
— Я приехал пораньше, — поясняет он, — решил исповедаться.
— Любопытно, — замечает дядя Луи, не сводя глаз с дарохранительницы. — И как прошло?
— На душе полегчало, — говорит отец, соединяя руки для молитвы.
— Думаешь, и мне сходить?
— Не помешает.
— Бедный парень запутается в моих грехах. Я не был на исповеди с восемьдесят шестого, когда отец Фуцигамо сбежал с церковной секретаршей, прихватив целевые пожертвования. Ох меня зацепило! Я ему самое страшное выкладывал, а он будто украл мои грехи вместе с теми деньгами. Тоже мне simpatico! А после Фуци итальянцев у нас в священниках не бывало, — с грустью отмечает дядя, — итальянцы закончились.
— Отец Белейниш по духу почти что итальянец, лучше не найти, — оптимистично возражает папа. — Он понимает наш народ. Ему можно раскрываться полностью и не бояться упреков. Я считаю, он наше балийское сокровище.
Отец Белейниш тоже покидает исповедальню и преклоняет колено перед алтарем, а затем поворачивается к нам. Молодой, стройный и свежевыбритый, он будто сошел с обложки брошюры миссионерского общества Мэринолл — такие оставляют на краю каждой скамьи в неделю молитв о призвании к священству. Святых отцов в Америке поубавилось, поэтому их стали выписывать из других краев, как невест во времена золотой лихорадки.
Дядя Луи поднимается со скамьи:
— Так что случилось, падре?
Широкая белозубая улыбка исчезает с лица священника.
— Купель протекает.
Я достаю из сумочки блокнот, и мы идем за отцом Белейнишем к приделу. Там я делаю набросок купели с указанием размеров, пока дядя Луи, стоя на коленях, изучает ее основание. После чего извлекает из кармана небольшой фонарик и включает.
— Да, небольшая трещина. Джесс, ты пишешь? На первое время заделаем герметиком и закажем из Италии замену.
— Точно такую же? — тревожится священник. Ему вовсе не хочется, чтобы его запомнили как человека, рискнувшего хоть в чем-то поменять облик церкви Святой Екатерины.
— Один в один. Джо, что по твоей части? — обращается дядя к моему отцу, которого мы привлекаем как страхового оценщика. Папа тоже опускается на колени и с фонариком осматривает трещину.
— Похоже, внешнее воздействие. Я попробую выжать побольше.
— Что не покроет страховка, то с меня, — заверяет дядя Луи.
Отец Белейниш лучится благодарностью.
— Епископ обрадуется.
— Все ради счастья епископа, — отвечает дядя.
Двери церкви резко распахиваются, и высокое полуденное солнце врывается внутрь огненным шаром, заставляя неф, алтарь и нишу за ним пылать. Сощурившись, я вглядываюсь в идущих в потоке света. Их четверо, все мужчины. Шагают дружно, будто музыканты к сцене. Когда глаза привыкают, я узнаю своего бывшего мужа Бобби и трех его работников в фирменных фартуках мясной лавки Биланчи. Ребята несут не гитары и микрофоны, а ящики вина, бокалы и тарелки — видимо, для какого-то мероприятия, потому что замыкает шествие ветеран мясной индустрии весельчак Пичи с огромным подносом.
— Прошу прощения, — подает голос папа, — сегодня у нас собрание «Рыцарей Колумба».
— Съестные негодники! — восклицает дядя Луи. — Вино как воду хлестать собрались.
Священник вознаграждает дядю слабой улыбкой. Папа встречается глазами с Бобби, тот переводит взгляд на дядю Луи, а потом все вдруг таращатся на меня. Обычная манера поведения в маленьком городе: оценить реакцию, перед тем как проявить вежливость по отношению к моему бывшему.
Бобби Биланча накачан и широкоплеч, ведь он ворочает говяжьи полутуши и филигранно разделывает их по схеме для весьма прибыльной продажи. Высоким ростом и рельефной мускулатурой мой бывший муж напоминает статую святого Михаила в нише придела, и не сказать даже, что после развода Бобби себя запустил — совсем наоборот. Могучие бицепсы так и выпирают из-под рукавов футболки, словно поддутые велосипедным насосом. Лицо не менее прекрасно, чем тело: у Бобби ярко-синие глаза, черные волосы, прямой ирландский нос и чувственные итальянские губы.
— Привет, Джесс.
Когда Бобби нервничает, он вытягивается и выпячивает грудь, становясь похожим на воздушный шарик в процессе скручивания в собачку.
— Привет, Бобби. Ничего себе поднос.
— Их вообще два. Много нарезки. Ты еще у родителей?
— Ага.
— А я купил дом, — говорит он полушепотом, будто исповедуется. — На старом месте все напоминало о тебе.
Любопытно, что мой бывший муж все-таки переехал из съемной односпальной квартиры в свое
