о сообщениях, словно все вымерли. Обычно моими поездками интересовался отец, про дела спрашивала Ульяна, а тут никого не было, сплошная тишина, и даже мобильный оператор меня не поприветствовал при въезде в другую страну. Обиженно глянув на экран в последний раз, я сунул телефон в задний карман джинсов. Одиночество до боли неожиданно накрыло меня с головой, и я почти достал чат с Ульяной из архива, но вовремя опомнился.
Только завтра выяснится, с кем мне предстоит играть, но мне было все равно. Я заранее знал, что разделаюсь с любым соперником: хоть с международным мастером, хоть с гроссмейстером, хоть с самим дьяволом.
Ноги подкашивались, когда я заселялся в гостиницу, а в голове настолько не удерживались мысли, что я забыл номер своей комнаты, уехал не на тот этаж и потом спускался. Окно выходило на старый город и неоживленную улочку, по которой, видать, люди ходили нечасто: я постоял у окна, но не увидел ни одного человека. В луже плескались упитанные голуби, на проводе сидела ворона, качая головой с массивным клювом. У одной из парадных стояла подранная, облезлая собака. Ночь опускалась на город, и темень действовала удручающе. Завалившись после душа в кровать – двуспальную для меня одного, я опять ощутил острый укол одиночества и тоски. Только Коля отправил мне фотографии то спящего, то уплетающего курицу Рэя.
Сон, несмотря на усталость, не приходил. Я играл, мысленно расставляя фигуры на маленькой походной доске, и воображал собственные победы в завтрашних партиях.
Народу собралось столько, что было не протолкнуться. Ортенбургский турнир собрал и европейских, и российских, и американских игроков. Приехало много шахматистов с разных континентов, но партии стояли удачно, навылет, поэтому турнир должен был продлиться всего неделю. Я пришел в числе первых, чтобы не пропустить жеребьевку, и понял, что буду играть белыми против немецкого шахматиста Марка Линдеманна. Соперник не был дебютантом на международных турнирах, но мне не доводилось играть с ним раньше.
Сидя за шахматным столом, он постоянно поправлял очки и приглаживал волосы. Глаз его дергался, словно немец страдал от нервного тика. Ему точно перевалило за двадцать, я навскидку дал бы ему лет двадцать семь. Мы пожали руки, и только он щелкнул шахматными часами, как я сразу же пошел королевской пешкой, а Линдеманн ответил фланговой. Мы разыгрывали популярную сицилианскую защиту.
Медлительность противника заставляла меня тарабанить пальцами по столу, ерзать на кресле и постоянно поправлять волосы, словно они мне мешали, но на самом деле даже не падали на глаза. Марк ходил вдумчиво, каждый ход просчитывая наперед, а я резво переставлял фигуры, пользуясь интуицией и прошлыми шахматными наработками.
– Сдаюсь, – вздохнул он, когда я выдвинул ферзя на поле е1.
Если бы немец не сдался, следующим ходом я поставил бы ему спертый мат конем. Перечитывая записанные ходы, пока судья фиксировал результат, я удивлялся: как опытный международный мастер мог допустить угрозу роковой матовой атаки за несчастные восемь ходов?
Двигаясь к выходу, я почувствовал руку на плече и обернулся. За спиной стоял Виктор Ленивцев, выдающийся российский шахматист. На турнире мы с ним играли в разных секциях и могли пересечься разве что в одной четвертой финала. Несколько раз мы виделись на других турнирах: он тоже участвовал в Кубке мира и совсем немного не добрался до партии за третье место.
– Рад видеть, – улыбнулся он, протянув ладонь, которую я крепко пожал. – Феноменальное возвращение, отличная связка.
* * *
Финальная партия была назначена на последний день сентября. Недельный турнир для меня пролетел незаметно: я переезжал своих соперников на танке из знаний, умений и мастерства, победил трех гроссмейстеров, уложившись в семнадцать ходов, и двух международных мастеров за восемь. Одну партию мы откладывали, но я заранее находился в выигрышной позиции.
Финал предстояло играть под наблюдением всех желающих поглазеть: участников, зрителей, журналистов с их фотоаппаратами и телекамерами. Я отвык от публичности и поэтому вечно норовил ослабить душащий меня галстук, когда газетный писатель задавал неловкие вопросы. Особенно злили расспросы о проигрыше на Кубке мира, его причинах и дальнейших планах, поэтому я отвечал односложно и сухо.
Мой противник был куда эмоциональнее: он с жаром рассказывал о грядущей партии и своих прошлых достижениях. Я знал этого американского шахматиста и его агрессивную манеру игры. Шелдон Магуайр. Ему было около тридцати лет, и он считался действительно известным, практически гениальным шахматным игроком. Его физиономия часто сияла на обложках журналов, а партии с его участием нередко становились популярными для разыгрывания среди опытных шахматистов, их нотацию[45] даже записывали в учебники для новичков. Но игра с маэстро меня не пугала. Жеребьевка прошла, и мне предстояло сыграть черными, на что я и рассчитывал.
Перед партией мы пожали друг другу руки. Я еще раз оглядел фигуры, обласкав их взглядом: каждую пешку, коней, слонов, ферзя, ладей и короля напоследок. Магуайр сосредоточенно, в предвкушении поправлял манжеты сияющей белизной рубашки.
Я запустил его шахматные часы, начавшие отсчитывать время Магуайра на ход.
Он начал разыгрывать ферзевой гамбит[46] – этот дебют я узнал бы из тысячи других точно так же, как и королевский, который сам разыгрывал множество раз. Магуайр поставил пешку под удар на c4 вторым ходом, но мне не нужна была эта жертва, поэтому в следующий ход я развил коня, выводя его на с6.
Все лазейки и действия я будто знал заранее, покопавшись в голове у противника, поэтому отвечал незамедлительно, только и успевая делать пометки на листе записи ходов. Магуайр тоже не отставал, и размен фигурами происходил стремительно. Центром поля владели мы по очереди и перевеса ни у кого из нас не было.
Журналисты все время щелкали фотокамерами, но арбитр не подпускал их ближе чем на несколько метров, чтобы не отвлекать нас от партии. К середине миттельшпиля Магуайр начал сдавать позиции. Он неосмотрительно сходил последним из легких фигур чернопольным слоном, а я воспользовался преимуществом и связал его своим ключиком к победе – ладьей на открытой вертикали. Теперь слона американский гроссмейстер точно проигрывал, а я оставался с лишними конем и ладьей.
Магуайр склонился над шахматной доской, и между его бровями залегла глубокая морщина. Сидеть я больше не мог, поэтому, резко двинувшись на стуле назад, отчего он громко скрипнул, поднялся и размял с хрустом плечи. Помощник арбитра транслировал нашу партию на внушительных размеров настенную шахматную доску, поэтому я мог в большем формате посмотреть на игру и по возможности найти в ней червоточинку. Но упрекнуть себя оказалось не в
