в ограждение. Люди нескончаемым потоком шли мне навстречу, я распихивал их локтями под недовольные роптания и прибежал к нужной стойке, когда регистрация уже заканчивалась. Сначала я летел в Стамбул, потом в Петербург теми же рейсами, которыми добирался до Мюнхена. Пересадка в Турции оказалась совсем короткой – всего два с половиной часа, но я понимал: каждые секунда, минута, каждый час могут стать последними, и их уже невозможно будет отмотать обратно. По спине тек липкий пот. Я до сих пор был в костюме, в котором не доиграл решающую партию Ортенбургского турнира.
Я с трудом совладал с собой, чтобы перезвонить Ире: сидя в самолете, дрожащими пальцами набрал ее номер.
– Жив? – шепнул я.
– Жив, Руденька, но врач еще не выходил, – слабым голосом отозвалась она.
– Я лечу. Буду завтра. Сообщай мне сразу же обо всем, понятно?
Самолет вышел на руление и, дождавшись от Иры положительного ответа, я сбросил звонок, с трудом заставив себя перевести смартфон в авиарежим.
Одни сутки сменили другие, и одиннадцать часов в дороге до Петербурга пролетели в горьких панических раздумьях. Воображение не щадило, подбрасывая жутковатые картинки, где Ира сообщала о смерти отца или я прибегал в больницу и не успевал всего на несколько минут. Эти картины буквально истерзали меня, и я, проведя всю ночь без сна, только в самолете из Стамбула в Петербург смог ненадолго отключиться. Меня разбудила стюардесса, когда мы приземлились в Пулково. Ира написала, что отца доставили в Ленинградскую областную клиническую больницу.
Папа был до сих пор жив, и врачи говорили, что его шансы выкарабкаться росли в геометрической прогрессии.
В больнице воняло лекарствами, приемный покой был заполнен нераспределенными, доставленными на скорой пациентами, но я сразу же отвлек женщину в регистратуре, которая оформляла чьи-то документы.
– Подождите, молодой человек, – вздохнула она, приподняв очки и потерев переносицу.
– Моя фамилия Грозовский, и я не могу ждать. Где мой отец?
– Молодой человек. – Женщина устало захлопнула чью-то толстую медицинскую карту. – Это приемный покой, мы не даем справок о пациентах…
– Мне срочно, – перебил я, настойчиво забарабанив кончиками пальцев по стойке. – Помогите мне, пожалуйста, я сутки летел из другой страны!
Я смотрел на нее умоляюще, на глаза набежали слезы, но я нервно и зло вытер их рукавом уже несвежего помятого костюма. Женщина все-таки смилостивилась и отложила ручку.
– А что с отцом?
– Сказали, инфаркт!
– Ну, это вам в кардиологию. Идите в соседний корпус, его туда увезли. Выйдете сейчас из этого здания, повернете налево, пройдете через двор, по ступенькам прямо и еще раз налево, на проспекте Луначарского можно пройти через поликлинику ЛОКБ.
– Спасибо. – Я облегченно выдохнул и сорвался с места. Пациенты вслед зароптали, а дверь, небрежно мною распахнутая, чуть не ударила одного из куривших на пороге санитаров.
В отделении кардиологии все было по-другому. Не было толпы больных, которые стремились, чтобы их побыстрее осмотрел врач. На посту сидела дежурная медсестра, совсем молоденькая, она тоже заполняла бумаги. Уже прооперированные пациенты, кто мог гулять по коридору, слонялись по отделению в пижамах.
– Не пущу, – с ходу возмутилась медсестра, стоило мне только подойти. – Сейчас не приемные часы, ждите.
Я присел на корточки возле ее стола и мягко положил ладони на бумаги, вынуждая отвлечься от медицинских карт. Медсестра подняла на меня взгляд и поймала мой, влажный от выступивших слез.
– Пожалуйста, у меня папа в реанимации умирает, – выдавил я, и дыхание перехватило. – Я так боялся опоздать, только с самолета… Пропустите, я на минуточку. Только увидеть.
Девушка смотрела сначала сухо, бровью не поведя, но потом ее взгляд смягчился, стал совсем жалостливым. Она поднялась со своего места и поманила меня. Я сорвался за ней, дыша в затылок и не отставая ни на шаг. Медсестра протянула мне белый халат, и я натянул его поверх одежды. У реанимации сидела Ира, кинувшаяся было ко мне, но я сдержанно ее отстранил.
Мы попали внутрь. Медсестра сразу отошла к двери, проверяя состояние другого больного, а я смотрел на отца, лежавшего в оплетении резиновых и пластиковых трубочек, капельниц, проводов, и чувствовал себя так, будто у меня останавливалось сердце.
– Пять минут, – напомнила девушка.
Оправившись, я подошел к его кровати и опустился возле нее на колени. Отец не шевелился, глаза его были закрыты, и бледным он был настолько, словно уже умер. Только мониторчики, отслеживающие кардиограмму, доказывали, что он все еще был жив и дышал. На его груди виднелось несколько глубоких шрамов. Меня передернуло, когда я представил, что их мог оставить дед.
Уткнувшись лбом в его руку, я закрыл глаза и крепко вцепился в пальцы, страшась отпустить.
– Я простил тебя, только не умирай.
Глава 22
Ира отправила меня домой – переодеться и поспать. Пустота в особняке давила с нарастающей силой. Ключи, брошенные на тумбочку, звякнули, и от громкого дребезжащего звука по коридору прокатилось долгое эхо. Я с трудом скинул ботинки, ноги отекли от усталости и долгого перелета, и рукой я опирался на стену, чтобы не упасть прямо у входной двери. Опять вело, голова была тяжелой, полнилась роящимися мыслями, которые я никак не мог прогнать. Врач заверял меня, что с отцом все будет нормально, последствия устранимы и опасны не настолько, чтобы я сидел под дверью реанимации. Но Ира преданной собакой осталась, а я нуждался в нормальных сне, еде и контрастном душе.
Я не приезжал сюда больше двух месяцев, но ничего не изменилось, даже моя верхняя одежда по-прежнему висела в шкафу в прихожей. Кинув рюкзак в угол, я закрыл на замок двери и с облегчением выдохнул.
На кухне стоял недоваренный борщ – капуста так и осталась лежать мелко нашинкованной на деревянной разделочной доске. Невымытая пара чашек бочком лежала на столе, словно их по неловкости или в спешке опрокинули. Мусорное сенсорное ведро тоже было почти полным, но я не представлял, куда его надо выносить: всем занималась Ира. Поэтому, хлопнув дверцей шкафчика, я залез в холодильник. На полке расположилась парочка моих любимых эклеров с малиной и фисташками, и, судя по вкусу, они явно были почти свежими. От сладкого мозг заработал чуть лучше, я собрался и быстро запихнул всю посуду в посудомойку, недоваренный борщ вместе с капустой убрал в холодильник и рядом с полным мусорным пакетом прицепил пустой.
Стоило хотя бы пожарить яичницу, и, разбив яйца в керамическую сковородку и поставив ее на самый маленький огонь, я решил юркнуть в душ. Вода приятно смывала усталость, обласкивая
