и я заметил, как показатели кардиограммы подскочили, приборы неодобрительно пискнули, но тут же успокоились.
Сжавшись на мгновение, я приготовился бежать за врачом, но, судя по экранчикам, ничего критического не произошло. Папа закрыл глаза и слабо сжал мою руку, его ладонь была сухой и слегка шершавой. Лежа на больничной койке, без своего делового костюма, элегантного галстука и дорогих запонок отец казался совсем слабым, растрепанным, нуждающимся в помощи.
– Я вернулся домой, – пробормотал я. – Ты не против?
– Это твой дом, – слабо произнес он. – Как я могу быть против?
Мы опять замолчали. Он начинал засыпать, а я все еще нежно гладил его ладонь, не в силах выпустить. И сидел так, пока медсестра не тронула меня за плечо, подсказывая, что пора уходить. Тогда я поднялся и поцеловал заснувшего отца в лоб, напоследок осторожно поправил подушку под его головой и пошел к выходу.
– Завтра снова приду.
– Он еще точно будет в реанимации, – покачала головой медсестра.
– Цену я уже знаю, – усмехнулся я, намекая на хрустящие красные бумажки в ящике ее рабочего стола. Она покраснела, но ничего не сказала.
* * *
Коля привез Рэя вечером, и мы сидели с ним на террасе, пока пес с удовольствием носился по огромной территории вокруг особняка. Я уселся в ротанговое кресло, держа большой бокал с белым вином. Алкоголь приятно расслаблял после тяжелейшего дня. Коля разместился в соседнем кресле, тоже с бокалом. Мы оба молчали. Я мельком, отвлекшись от бесконечной тревоги, слушал пение еще не улетевших на юг птиц, свивших крохотное гнездо под нашей крышей, лай Рэя, разносившийся на всю округу, порывы ветра. Судя по собирающимся грозовым тучам, скоро начнет накрапывать дождь, но я уже развел камин в гостиной, который, помимо общего отопления, тоже согревал и создавал уют в пустующем доме. Ближе к вечеру из больницы обещала позвонить медсестра, которой я оставил свой номер, и сообщить о состоянии отца, поэтому я постоянно отвлекался от разговора с Колей и поглядывал на телефон.
– Как отец? – покручивая бокал в пальцах, спросил Коля.
– Лучше. Скоро переведут в обычную палату, а потом и выпишут. Необратимых последствий для организма нет, поэтому вылечится.
– Это хорошо. Возвращаешься домой?
– Пока да, – кивнул я. – Бессмысленно где-то скитаться. Знаешь, от себя не убежишь.
– И то верно.
Мы, чокнувшись бокалами, выпили. Я, не отрываясь, следил за резвившимся Рэем, а в голове все равно застыл образ Магуайра, счастливо державшего в руках кубок. Но потом перед глазами всплывал отец на больничной кушетке, и я как никогда отчетливо понимал, что не променял бы на кубок возможность увидеть его живым.
– Я не жалею, – внезапно выпалил я, допив вино почти до дна. – Турниров будет еще много, а если бы отец умер… Не знаю, что тогда было бы.
– Ты все равно никак не мог ему помочь, – возразил Коля. – Там врачи боролись.
– Главное, что он жив. – Я решил не спорить. – Но я тоже за него боролся. Просто мысленно.
– Ульяна не писала?
– С чего бы? Мы расстались, вряд ли ей интересно, что у меня происходит.
– Думаю, она почитывает шахматные новости, – со вздохом произнес Коля и тоже допил вино. – Напиши ей сам. Неужели ты не скучаешь?
Я замялся. Последние недели мне было не до скучания по Ульяне, но Коля, затронув эти струны, все равно всколыхнул что-то внутри. Что-то, что я усиленно пытался не бередить. По Ульяне я все-таки скучал.
– Не определился. Но обещаю подумать над твоими словами.
Коля засобирался домой, а я поднялся, заворачиваясь в теплый, лежавший в кресле плед, и проводил его до калитки. Рэй первым заскочил в дом, и мы остались с ним вдвоем. Камин в гостиной все еще горел, согревая пространство и играя бликами на фоторамках и мраморной, натертой до блеска лестнице. У дивана больше не было персидского ковра, который я столько раз пачкал кровью, и оставалось только догадываться, почему отец решил от него избавиться.
Я пошел по лестнице на второй этаж и сначала заглянул в свою комнату, где ничего не изменилось. Разве что не было коллекции шахматных досок, которую я собирал с пятнадцати лет. Кинув с порога плед на кровать и двинувшись дальше по коридору, я толкнул дверь в отцовский кабинет. Здесь пахло деревом, посреди комнаты стоял массивный стол с уютным кожаным креслом, которое покачивалось в разные стороны, если того желал сидящий. В детстве я обожал крутиться на нем, пока отец был на работе.
Шахматные доски стояли здесь, на видном месте. Отец купил для них специальный стеллаж, и я заметил несколько новых: одна со стеклянными разноцветными фигурами и мраморным полем, а вторая – с металлическими фигурами и полем из дорогого сорта красного дерева. Они все пахли как новые, и не верилось даже, что отец продолжал покупать их и в мое отсутствие.
Я вытащил со стеллажа стеклянную доску с цветными фигурами и подошел к столу. На нем лежала маленькая баночка и были рассыпаны таблетки, и воображение услужливо подкинуло мне картинку, как отцу стало плохо прямо здесь, а он дрожащими руками рассыпал лекарство. Ладонью я смел их в другую руку и пересыпал в банку, а потом разместил шахматную доску на гладкой чистой поверхности. На кресле валялся вязаный отцовский кардиган, который он носил дома, и я закутался в него, уткнулся носом в мягкий воротник, чувствуя, что одежда до сих пор пахнет папой. В кардиган я мог укутаться, как в плед, – он был на несколько размеров больше.
Я подтянул ноги и уселся по-турецки. Из стеклянных цветных фигур я выставил позицию, в которой мы остановились с Магуайром, и попытался предположить запечатанный им ход. Логичнее всего ему было пойти пешкой, чтобы хоть немного подстраховать связанного слона, но та фигура терялась так или иначе. Я сходил за Магуайра пешкой, и все равно наклевывался серьезный, позорный для гроссмейстера мат. Подумав и доиграв эту развязку, я сходил по-другому: американец мог еще пойти ладьей, напав на моего ферзя, но от мата его и это бы не спасло. При любом положении на шахматной доске черные фигуры под моим руководством должны были победить.
Телефон завибрировал. Коля накаркал: пришло сообщение от Ульяны.
«Я прочитала новости. Шок. Как так вышло?»
И вновь мне пришлось объяснять про отца, но в этот раз я записал голосовое сообщение, будучи не в силах печатать.
– Боже, мне так жаль, Руденька, – говорила Ульяна в голосовом. – Могу я тебе чем-нибудь помочь? Приехать?
Я растерялся, не зная, что ответить. Но, закутанный
