тугими горячими струями все тело. Я давно не стоял под тропическим душем в огромной мраморной кабине и не подставлял лицо воде, льющейся, казалось бы, прямо из потолка. Стекло дверцы запотело, а аромат любимого геля для душа разлился на всю просторную ванную комнату. Выбираться из-под струй не хотелось, но пришлось – я влез в чистый махровый халат, пахнущий лавандовым кондиционером, засунул ноги в тапки и понял, что с кухни пахнет горелым.
– Черт…
Яичница все равно оказалась вкусной, несмотря на то что нижняя сторона у нее подгорела до черноты. Жевать жареные яйца, приправленные паприкой и пряной солью, оказалось нереально вкусно – я заглатывал огромные куски и хрустел подгоревшей корочкой. Кофемашина приготовила настоящий горький кофе, который я щедро сдобрил сахаром и выпил в пару глотков. Дома все равно было лучше, даже несмотря на пустоту.
Телефон с почти разряженным аккумулятором доживал свои последние пятнадцать минут, пока я листал ленту новостей в телефоне. Внезапно пришедшее уведомление заставило меня едва ли не подавиться остатками яичницы.
«Что это?! – написал Коля и отправил какую-то ссылку. – Ты где???»
Я перешел по ссылке, и она привела меня на новостной шахматный ресурс. От огромного черного выделенного жирными буквами заголовка «Шелдон Магуайр стал победителем Ортенбургского турнира» затошнило. Желудок скрутило, и мне показалось, что еще не переваренная яичница сейчас полезет обратно. Я жадно вчитывался в статью.
«Шелдон Магуайр получил приз за победу в Ортенбургском турнире. Примечательно, что его соперник, российский шахматист Рудольф Грозовский потерпел техническое поражение, не придя на доигрывание отложенной партии. Эксперты сообщают, что если бы Грозовский пришел, то еще неизвестно, кому досталась бы победа: положение черных на шахматной доске, которыми играл Грозовский, было выигрышным».
В горле встал ком. Мне не хватило три хода, чтобы вырвать заслуженную победу из рук американца. Мат был неизбежен – любой ход, который Магуайр запечатал бы на листе, так или иначе привел бы его к сокрушительному поражению.
Три хода. Три чертовых хода.
«Почему ты не доиграл?? Ты где вообще?!» – продолжал атаковать меня Коля.
Голова закружилась.
«В Питере, прилетел утром. У отца инфаркт, он в реанимации».
«Мне приехать?»
«Можешь Рэя вечером привезти? Я поеду в больницу, а потом буду дома».
Коля отправил смайлик с поднятым вверх большим пальцем, а я, смахнув уведомление о пришедшем сообщении, вбил в поисковике «Ортенбургский турнир». Сразу появились новости, опубликованные несколько часов назад, и Магуайр на фотографиях скалился во весь рот, получая небольшой кубок и сертификат на денежное вознаграждение. Я со злостью шлепнул ладонью по столу.
«Досадный технический проигрыш российского шахматиста Рудольфа Грозовского…»
«…с таким прорывом стартовал в начале турнира, и такое обидное поражение в конце…»
Я зло листал ленту, цепляясь взглядом за привлекавшие внимание отрывки фраз:
«…должно быть, у Грозовского были веские причины, чтобы не доиграть партию…»
– Да, у меня отец при смерти! – рявкнул я в бездушный экран. – Достаточно веская причина?!
Я отшвырнул телефон, и гаджет, жалобно стукнувшись о столешницу, едва ли не скатился с противоположного края. Надо было собираться, но я все сидел, прокручивая в голове слова о досадном проигрыше, и понимал, что не мог поступить по-другому. Сон сняло как рукой, веки больше не закрывались сами по себе, и помогло то ли кофе, то ли адреналиновая злость. Улыбающееся лицо Магуайра хотелось ударить об Ортенбургский кубок, который мог быть в моих руках.
* * *
Сунув дежурной медсестре четыре пятитысячные купюры, я выпросил у нее разрешение посидеть с отцом в реанимации. Врач, подошедший к Ире, сказал, что отцу стало лучше и вот-вот он должен прийти в себя. Необратимых последствий для организма не случилось, а значит, скоро его переведут в обычную палату, и посещать его можно будет в отведенные часы. Мне хотелось увидеть его сегодня.
Сопротивляться деньгам мало кто может, поэтому медсестра, вяло кивнув и сунув деньги в ящик письменного стола, поднялась и двинулась со мной к подсобке. Я надел халат, выправив из-под него манжеты рубашки, и пошел к уже знакомой двери. В этот раз в реанимации не было никого, кроме отца.
– А где его сосед?
– Умер, – пожала плечами медсестра, и я с дрожью взглянул на опустевшую койку без постельного белья.
Папа по-прежнему лежал, но сейчас выглядел не таким мертвенно-бледным, и его пальцы с нацепленными на них датчиками чуть подергивались. Я схватил твердый пластиковый стул, поставил его возле отцовской кровати и сел, смотря на монитор, отсчитывавший ритм его сердца. Мы оба молчали. Он был без сознания, а я не знал, что нужно ему сказать, и поэтому просто взял его прохладную ладонь, крепко стиснув в своей.
Его веки чуть дрогнули, встрепенулись ресницы, а я, заметив перемену в неподвижном до этого лице, тут же напрягся. Папа слабо приоткрыл глаза, пытаясь сфокусировать взгляд, и я погладил его ладонь. Он застонал, будто хотел сказать что-то, но я тихо зашипел на него.
– Тише, тебе нельзя говорить, – покачал я головой. – Это я, все хорошо, ты в больнице.
Папа медленно моргнул, словно пытаясь показать, что он понял, и я удовлетворенно кивнул. Потихоньку он приходил в себя, пытался пошевелить пальцами, руками и ногами, укрытыми одеялом. Одну его руку я по-прежнему сжимал в своей, поглаживая большим пальцем.
– Все будет в порядке, – твердо сказал я. – Главное, врачи успели вовремя. Прости, что так тебе и не позвонил. Не знаю, слышал ты или нет, но я тебя прощаю, только выздоравливай скорее.
Я заметил две блестящие капли, скользнувшие от внешних уголков его глаз к вискам, и потянулся ближе. Освободив руку, я ласково стер его слезы, но они продолжали катиться.
– Тебе больно? – заволновался я, снова вытирая их, но он отрицательно покачал головой, смотря на меня таким щенячьим, благодарным взглядом. – Я рад, что ты в порядке, пап… И обязательно будешь здоров. Пролечат тебя тут, а потом отпустят домой, на свежий воздух. Главное теперь – не нервничать.
Я говорил, говорил, но сам понимал, что это от волнения и пережитой паники. Мне хотелось сказать отцу все, что я не успел, о чем столько времени молчал. Он приоткрыл рот, с трудом разлепив пересохшие губы, и едва ими пошевелил, но я не смог разобрать слов.
– Я никогда не хотел быть на него похожим, – прошептал он сипло. – Но так получилось, что стал.
– Не стал, – твердо сказал я. – Дед не умеет признавать свои ошибки, свою неправоту, а ты умеешь. Поэтому ты другой, пап, гораздо лучше его. Я люблю тебя.
– И я тебя, сын, – кивнул он,
