лестнице, через двор, за угол гимназии. Как будто это могло оказаться ложью? Как будто Кристиан должен быть там? Но художник резко остановился — потрясённый. Двое пожилых мужчин в комбинезонах стояли там на лестницах с банками краски. Красили стену в белый.
Когда художник в отчаянии оглянулся, его взгляд встретился со взглядом Совы. Тот стоял в окне своего класса — единственном месте во всей школе с хорошим видом на эту стену. Сова сообщил в полицию о «граффити» и «вандализме» и лично позвонил двум мужчинам в комбинезонах — правила есть правила, и они для всех одинаковы. Может, когда-то он был другим человеком. Теперь же он был только пеплом.
Всё, чем стена была заполнена за несколько прекрасных дней, — ангелы, драконы, птицы и черепа — исчезало по кусочку. До конца дня всё стало белым.
Мать Кристиана помнила, что кричала в трубку, когда звонила полиция, — но не помнила, как это звучало: уши после будто оглохли. Она едва помнила похороны — только гроб. Потому что всё, о чём она могла думать: как Кристиан туда поместится? Он был слишком большим. Её целый мир.
Она не видела их, когда выходила из церкви: четверо четырнадцатилетних прятались за деревьями.
Когда мать вернулась домой, телефон зазвонил один раз. Она ответила немедленно — но услышала только рыдания, прежде чем тот, кто звонил, бросил трубку. Утром на могиле лежал рисунок: Кристиан на лестнице с улыбкой — такой широкой, что было удивительно, как её вместил листок бумаги. Она никогда не видела ничего подобного. Внизу карандашом — почти нечитаемо: «Как птицы поют». Она спала с этим рисунком на прикроватном столике рядом с телефоном и изо всех сил пыталась заставить телефон зазвонить снова. Он не зазвонил — несколько месяцев.
Йоар, Али и Тед ходили с художником на пирс каждый день. Пытались заставить его рисовать — хоть что-нибудь. Но он больше не мог. В конце весеннего семестра он получил двойку по рисованию. Никто никогда не замечает, когда начинаются летние каникулы, — но в школьных дворах повсюду тогда лежат оборванные крылья. Художник не говорил, почти не ел. Все его друзья думали одно: он не выживет.
Но им повезло — они ошиблись. В первый день каникул Йоар нашёл чёртово объявление в чёртовой газете о чёртовом конкурсе. Вот как всё началось снова.
ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВОСЬМАЯ
Малышка крепко держится за палец Луизы. Впервые её обнимают с тех пор, как Рыбка была рядом.
— Ты веришь в Бога? — тихо спрашивает она.
— Иногда, — отвечает Тед.
— Я тоже иногда, — говорит она — носом к затылку ребёнка.
Мама возвращается из туалета — такая благодарная, какой бывает только родитель, которому удалось сходить туда спокойно. Осторожно забирает спящего ребёнка из рук Луизы. Луиза выглядит замёрзшей, когда снова оказывается одна.
— Что был за конкурс? Тот, который Йоар нашёл в газете? — спрашивает она.
— Для молодых художников. Рисовать можно было что угодно, а победитель получал право выставить картину в музее, — отвечает Тед.
— И всё?
Тед улыбается коробке с прахом.
— Именно так сказала и Али. Она твердила, что это отстой. Думала, надо выигрывать деньги или машину — как в телевизионных играх. Но большей частью просто ворчала, потому что это было смешно — злить Йоара. В глубине души она понимала: неважно. Мы не пытались добиться, чтобы он победил. Мы пытались добиться, чтобы он рисовал.
Луиза хмурится.
— Всё равно довольно бесполезный приз.
Тед медленно качает головой.
— Нет. Это был фантастический приз. Мы думали: если он только увидит свою картину там — на большой белой стене рядом с картинами других художников, хотя бы раз... то поймёт, что принадлежит туда.
Луиза так долго молчит, что он почти начинает беспокоиться, — потом неохотно признаёт:
— Ладно, тогда. Может, и не совсем бесполезный.
Тед смотрит в окно поезда и видит целую жизнь. Странно, что наша память делает с нами — редактирует чувства.
— Всё то лето я пытался заставить его смеяться... — вспоминает Тед.
— Ты рассказывал ему анекдот про пингвинов? — стонет Луиза.
— Нет, — говорит Тед — но не может не улыбнуться.
Потому что вспоминает: именно так они и вытащили художника обратно к жизни после похорон Кристиана — по одному хихиканью за раз. Он рассказывает Луизе, как в начале летних каникул художник прошептал, что может попробовать нарисовать море — хотя бы ради того, чтобы сделать Йоара счастливым. Но по-настоящему начал только в конце июня.
Это произошло после того, как Али легла рядом с ним на пирсе и сказала: «Знаю, что ты должен нарисовать. Нас!» Йоар немедленно указал, что Али настолько самовлюблена, что имеет в виду «нарисуй меня», — но Али беспечно пожала плечами: «Ты тоже можешь быть. Ты такой маленький, что тебя всё равно не увидят!» Йоар погнался за ней в море, и она смеялась так громко, что этот смех был слышен даже под водой. Именно тогда художник решил: нарисует их не такими, какие они есть, а такими, как они его заставляют себя чувствовать. Назвал картину «Та, с морем» — просто чтобы подразнить Али, которая была уверена: надо называть «Та, с Али».
В последний день июня художник пошёл на могилу Кристиана, просидел там несколько часов в одиночестве и сделал первый карандашный набросок того, что однажды станет знаменитым произведением искусства. Потом пошёл с друзьями на пирс, достал из рюкзака все таблетки, украденные из аптечки у отца Теда, и бросал их одну за другой в воду. И все его друзья почувствовали — на краткий миг — что, может быть, всё и правда сможет быть хорошо.
— Я верил в Бога, когда видел, как он рисует, — говорит Тед в поезде.
У него так много воспоминаний о художнике, понимает он, — но мозг почти всегда выбирает те, где тот улыбается, как ребёнок, только что нашедший монетку. В тот последний период в большой квартире они часто лежали на диване рядом, и художник показывал Теду фотографии из всех мест, где побывал за годы между художественной школой и славой. На фото — он стоит на лодках и пляжах, у стен, полных фантазии, всегда с краской на одежде, баллончиками в руках и вечностью в глазах. Он танцевал и рисовал по всему миру — и лёжа на диване улыбался Теду и говорил: ему всё равно, что о
