знаю, что он не такой.
Офицер выразительно на меня посмотрел и едва не заскрежетал зубами.
Я вцепилась в юбку. Насколько было бы проще, если бы он просто вымещал на мне зло: гнев, презрение, высокомерную жалость. Такое я игнорирую не моргнув глазом. Но к чувствам полицейского порой примешивалось что-то доброе. Он пытался меня понять, искал, чем мне помочь, и его доброта стреножила меня, тянула прочь от опасности. С девяти лет я так и не сдвинулась ни на шаг.
– Пожалуйста… отпустите.
Я уронила голову, и на серый стол упала слеза.
– Я все понимаю. Вы не сделали ничего плохого. Вы только жертва Саэки.
Нет же. Все не так. Я ищу свободы от вас. От вашего полупонимания и небрежной доброты. Она меня опутала силками, и я хочу на свободу.
Со мной обращались предельно вежливо, но домой не отпускали, каждый раз обещая, что осталось еще чуть-чуть.
За Фуми я боялась больше, чем за себя. К нему вдруг ни с того ни с сего нагрянули из полиции. Ничего не объяснив, забрали в отделение. Я спрашивала, что с ним, но мне ничего не говорили. Только выспрашивали про дело пятнадцатилетней давности, и у меня разболелась голова.
– В который раз повторяю: я сама пошла за Фуми, он меня не похищал. Он добрый и не сделал мне ничего плохого.
– Да, нам известно, что он не довел дело до конца. Вы прошли медицинское освидетельствование, кроме того, и врач, который осматривал Саэки, все подтвердил. В этом отношении я ему даже сочувствую, – вздохнул офицер, пролистывая толстую папку.
Сочувствует? Я непонимающе склонила голову набок, что не скрылось от полицейского.
– Вам не сообщили, да?
Я даже не успела спросить, о чем, как вдруг в кабинет вошел другой человек.
– Мы связались с Канако Андзай.
– Ну наконец-то. И что же?
– Девочка действительно ее дочь. Подтвердила также, что оставила ее на время путешествия у госпожи Канай.
– А что про Саэки?
– Про него она не знала. Но она возвращается завтра днем. Я спросил, что делать с девочкой, и она попросила, цитирую: «Да оставьте у себя пока что!»
– Мамаша. Полиция вам не ясли, – раздраженно проворчал офицер. – Что ж, госпожа Канай, спасибо вам большое за уделенное время.
– Я могу идти?
– Да.
Я глубоко вздохнула и поднялась на ватные ноги.
– Простите, а… Фуми?
– Тоже может идти.
От облегчения я чуть не упала, но меня поддержали.
– Вам надо отдохнуть?
– Нет, пойду.
Я подняла сумку, поклонилась и покинула кабинет. За окном уже стемнело. На первом этаже увидела на лавочке Рику, которая сидела за ручку с полицейской.
– Сарасочка! – вскочила девочка, едва завидев меня.
Я присела и заключила ее в объятия:
– Рика, милая, ты, наверное, так напугалась. Прости меня, прости.
– У меня все хорошо! Сарасочка, а ты? Ты как? – спросила она со слезами, и я прижала ее к себе еще крепче. – А Фуми? Сарасочка, а Фуми? С ним все хорошо? Когда дяди его хотели увести, он кричал, что не хочет и никуда не пойдет, и вырывался.
– Фуми? Вырывался?
– Мне сказали, его с большим трудом утихомирили, – сообщил старший офицер, который допрашивал меня: оказывается, он стоял сзади. – Мы приглашали его просто как свидетеля, а он отпирался, что имеет право отказаться. Его можно понять: если бы ему предъявили какие-то обвинения, пришлось бы проходить медосмотр.
– Ну ладно. Рикочка, пойдешь со мной? – спросила полицейская, мягко пытаясь отстранить девочку от меня.
– Нет! Хочу с Сарасочкой.
Она крепко вцепилась в меня. Мы с девушкой обменялись неловкими взглядами.
– Извините… Меня ни в чем не обвиняют и не подозревают, так? Может, отпустите ее со мной? Всего на один вечер, и госпоже Андзай я все объясню.
– Но ведь к вам может заглянуть в гости Саэки?
– Он уже отбыл свое наказание и больше не преступник.
– Так-то оно так…
Фуми ничего не сделал. Ни тогда, ни сейчас. Но его по-прежнему терзают подозрениями и предубеждениями. Чуть что – выволакивают на свет и прижигают утюгом.
– Идем, – позвала полицейская и взяла Рику за руку. Я крепче сжала вторую руку. Понимала: как бы крепко я ни держалась, нас разнимут. Понимала, но все равно не отпускала. Ведь Фуми меня тогда в зоопарке не отпустил. Благодаря ему я знала, что где-то в мире есть человек, который не отпустит. И все эти пятнадцать лет память о нем давала мне силы жить.
– Сарасочка, спасибо, – поблагодарила Рика, и ее у меня забрали. Девочка всхлипывала и то и дело оборачивалась.
Когда ее увели, полицейский протянул мне брошюру:
– Госпожа Канай, возьмите.
Я рассеянно прочитала на обложке: «Национальная ассоциация жертв насилия».
– Поверьте, вы не одна продолжаете страдать, даже когда происшествие осталось в прошлом. Возможно, вам станет легче, если вы сможете поделиться с кем-то переживаниями. У них есть специалисты.
– Спасибо большое… за вашу заботу.
Так же как со старшим менеджером кафе, меня с этим офицером разделила тихая и темная река. Я в очередной раз с отчаянием осознала, что в этом полном заботы и сочувствия мире мне никогда не найти понимания даже с теми, кто желает мне только добра.
– Позвольте только сказать вам всего одну вещь, – промолвила я, поднимая глаза от брошюры.
– Конечно, – приготовился слушать офицер.
– Действия непристойного характера по отношению ко мне совершал не Фуми, а двоюродный брат, сын тети, которая тогда взяла меня под опеку.
– Простите?
– Фуми – тот самый человек, который вытащил меня из того дома.
Казалось, лицо полицейского дало трещину.
Как раз тут со второго этажа в сопровождении полицейских спустился Фуми.
– Фуми!
Я шагнула – нет, побежала к нему навстречу. Брошюра выскользнула из рук.
– Фуми, ты в порядке?
Бледный, как после кровопускания. Глаза пустые, ни единого блика.
– Фуми, пойдем! Пойдем домой. – Я взяла тощие руки, на которых от усталости проступили вены. Я помогала ему идти к выходу, а все в отделении смотрели на нас странно. Как будто увидели монстра. Офицер, который вручил мне брошюрку, рассеянно смотрел, как она лежит на полу.
В душе я искренне просила прощения – за то, что отбросила ваши добрые намерения.
Но что мне ваша добродетель, если она не принесла мне ни капли спасения?
Мы поймали такси. Я ничего не спрашивала: мне казалось, Фуми уже на грани, и я боялась, что он рассыплется от одного неосторожного движения.
Так мы и ехали: он – на грани истощения, я – в смутной тревоге. Рика сказала, что Фуми изо всех сил сопротивлялся и не хотел уходить с полицией. Опять же, таинственные слова офицера. Что мне не сказали? В чем он «сочувствует»? Чего я не знаю о Фуми?
На пороге дома, когда мы вышли из такси, нас уже ждали.
– Минами, здравствуй! Я собрала все материалы, которые хотела, и вернулась. Думала, ты в кофейне, а она закрыта. На телефон не отвечаешь. Испугалась, что что-то случилось, вот жду…
Тани бросила быстрый взгляд на меня. В руках она держала бумажный пакет – похоже,
