как он дверь выломает и через нее меня изуродует? Впрочем, это все равно галлюцинация. Это же глюк. Правда?!
Тем не менее я отодвинулся и вернул ложку в угол у входа. Лучше посижу на раскладном диване. Старичок протестующе скрипнул, а я зажал черепушку между ладонями, словно боялся, что она треснет, как переспевший арбуз, и попытался уложить впечатления. Робот? Голограмма? Не в наше время. Заводная игрушка? Слишком реалистичная. Да и кому это надо? Зачем?!
Узнать я не успел: роботу-голограмме-глюку, по-видимому, после хлеба захотелось зрелищ, и он выпрыгнул из холодильника. Я торопливо отполз к спинке дивана и заорал:
– Вон! Брысь!
– Но-но, – осуждающе сказал черт, забираясь на диван и устраиваясь наискосок от меня. Как у себя дома, блин. – Я вам не шавка какая-нибудь.
– А кто? Откуда ты взялся? – уже гораздо спокойнее поинтересовался я. Ехать кукушкой – так на всю катушку.
– Сон разума рождает чудовищ, – изрек черт. И, облизнув большие, выпирающие из-под нижней губы клыки, добавил: – Думаю, это ответ на оба ваших вопроса.
– У меня все сны приличные, – отрезал я.
– О вас и лапоть не звенит, – терпеливо, как ребенку, втолковывало полукопытное. – Я алкогольная фантазия вашего соседушки с первого этажа. Он надысь надрался, как никогда прежде. Я и отпочковался от его видений.
– Какого соседа? – нахмурился я. – Лаврика, что ль? Почка ты говорящая.
Старый хрыч был знатный алкаш.
– Ну да. – Черт затряс рогатой башкой вверх-вниз, вверх-вниз, как летающее жестяное корыто в местном парке.
– Вот и катись к нему! Я тебе че, гостиница?
– Очень надо, – фыркнуло существо. – Во-первых, он, когда напьется, просто зверь.
– Кто бы говорил, – хмыкнул я.
– Я его пугать должен и тем кормиться, – невозмутимо продолжил черт, – но папуля меня скорее прихлопнет от злости, чем обсикается. Прохожим нервишки щекотать хлопотно: пьянствуют в основном в помещениях, меня там сразу заметят. Да и с чужих сосать не так питательно. Папуля сытнее кормит. И фантазия у него ого-го: даже на меня хватило! И все ж, по мне, лучше у вас столоваться, без лишней суеты. Пища жирная, вкусная. Да, не то, зато безопасно. У остальных, включая Лаврентия Павловича, дома на выбор в основном персики и помидоры, помидоры и персики.
– Так сезон, – резонно заметил я. – Это просто я не дачник. А почему нельзя пугать трезвых? И если есть «во-первых», где «во-вторых»?
– Зануда, – обиделся черт. – Пусть сами свою траву едят. Я мяса хочу.
– Понимаю, брат, – кивнул я.
– Если меня заметят трезвые, могут развести ненужную деятельность. Пьяные скажут, померещилось; вот и славно, трам-пам-пам.
Тут со стороны окна послышался глухой стук. Мы одновременно повернулись; источником оказался упитанный голубь. Летучая крыса совершила несанкционированную посадку на загаженный ее же собратьями подоконник.
– Тьфу, сволочь, – поморщился черт. – Сердечко-то слабое, могу и слечь, – сказал он и задумался на секунду. – Впрочем, и так слягу.
– Вернемся к нашим баранам, – напомнил я, проигнорировав малопонятные размышлизмы. – Ты что, все шесть квартир облазил и мою выбрал по гастрономическому признаку?
– Второе истинно, – подтвердил рогатый. – Первое же нет. Ничего я не облазивал… облаж… Короче, по запаху! Подошел к входной двери, принюхался – овощи, фрукты. Максимум какая-нибудь яичница. Скукотища. Идем дальше! И никакого взлома.
– Ясно, – сказал я, хотя мне было ни черта – каламбур уместен! – не ясно. – Как ты попал в этот мир, мы разобрались. А сюда, в мою квартиру?
Чудесатый гость растянул рот в издевательской ухмылке:
– Невероятная удача, поразительное везе…
– Конкретнее, – оборвал я, теряя терпение.
– Конкретно вопросом на вопрос, как у евреев: кто вечор дверь открытой оставлял?
Я покосился на дверь: ну хоть сейчас закрыта.
– Оставлял… для кошки, – зачем-то принялся оправдываться я. – Так и не пришла. Хотя обычно в это время всегда приходит. – Тут у меня в голове что-то щелкнуло, и я уставился на своего собеседника.
– Я не трогал! – заверещал черт, вытаращив на меня честные зенки. Белки оказались мутно-желтыми, с красноватыми прожилками – трещины времени на тяжелых, уставших камнях глазных яблок. – Ищите сами. Поди, на свидании!
Я почему-то сразу понял, что он не врет. Наверное, потому, что такое не сыграешь, если ты не актер Таганки. А это был мозговитый, но де-юре младенец.
– Верю всякому зверю. Значит, ты тут переночевать успел?
– Ага, в нише под диваном. Пыльно, но уютно.
– Пропылесошу, – пообещал я.
– Фаза принятия! – просиял черт.
– В нашем доме поселился замечательный сосед, – пропел я издевательски пискляво, втайне радуясь, что встреча все-таки состоялась при свете дня. – Иди спи на лежанке Фимки, пока ее нет. Если останешься, конечно.
– А можно? – все еще осторожничал черт.
– Ты уже вроде за меня решил. Хрен с тобой, мой родной. Лоток около унитаза. Не гадь мимо, не ори. Береги хозяйское имущество.
– Договорились!
– Ну раз договорились, может, познакомимся тогда? – предложил я.
– Называйте как хотите, – махнул лапой черт. – Я доживать пришел.
– Что, так плохо?
Черт помусолил бородку большим и указательным пальцами – будто настраивал сигнал на приемнике. Прочистил горло.
– Родился я вчера. Это мой возраст по документам. Воображаемым. А биологически мне столько же, сколько отцу. Чем больше он лакает, тем я крепче и здоровее. Но сейчас папаша, кажись, всерьез решил завязать. А я жить, жить хочу! – чуть не плача, завопил рогоносец. – Вот и перешел на обычную еду: калории тоже энергия. Полезно, неполезно – дело третье.
Я не без труда, но все же представил желтушное и морщинистое лицо Палыча. Прикрыл глаза, постучал пальцем по виску.
– Столько же, сколько отц… ему? Лет семьдесят пять? – предположил я.
– Шестьдесят шесть, – поправил черт.
– Думал, он старше! – изумился я.
Черт хрюкнул и крутанул головой: мол, мечтать не вредно.
– Индюк тоже думал да ко мне в брюхо попал. Пить надо меньше – в общем и целом, конечно. Ну, как называть меня будете?
– Юрий, – не раздумывая ответил я. – И давай на «ты», так будет проще.
– Давай, – легко согласился постоялец. – А почему Юрий?
– В честь писателя Мамлеева. Его герои, как бы это сказать… с такой исконно-русской, нашей дурцой. Много внимания уделяют вопросу питания и своеобразно относятся к смерти.
– Вона че! – Юрий-черт уважительно поджал губы.
Я приподнялся, чтобы подложить под зад подушку из гречихи: спина затекла. Провел языком по зубам и завращал глазами, как мультяшные часы-ходики: вспоминал, что еще хотел узнать. А, точно!
– Записка, – негромко проговорил я. – Зачем?
– Ласковый теленок двух маток сосет! Украл еду – задобри хозяина, если хочешь продолжения банкета по закону: удобненько, – пояснил хитрец.
– Какая наглая лесть. И работает ведь! – признал я. – А кто вторая матка?
– Только боска на небеси. – Черт воздел руки к
