кармана ручку.
Черт выполз из-под дивана.
– Что дают? – спросил он, задрав подбородок. – О! Мне это, конечно, ни к чему, но ценю твою внимательность! – одобрил получатель и вприпрыжку понесся в туалет, размахивая подарком.
– Не уписайся от счастья! – крикнул я ему вслед.
– Дурак! – глухо донеслось из-за стенки. – Распишу на газетках!
О том, что в нижнем ящике стола лежит непочатая пачка офисной бумаги, я коварно умолчал.
Спустя пару минут черт вышел, держа в правой руке ручку, словно дирижер. В левой он сжимал прошлогодний «Вестник ЗОЖ». Видок у него был не ахти какой: морда сморщилась, как печеное яблоко, а щеки как-то ввалились.
– Тебе, смотрю, все хуже, – сочувственно заметил я. Вдруг меня посетила шальная мысль. – Может, алкогольного чего купить? Клин клином, как говорится.
– Не, ты че. – Юра даже попятился. – В рот не возьму, и думать противно. В этом я не в Лаврентия Павловича пошел. Да и пользы не будет.
– Снова мощная интуиция?
– Мощнее некуда. Люди, говорят, задницей чуют, а меня вот хвост не подводит.
– Ну ладно, – покладисто сказал я и плюхнулся в кресло. Надоело смотреть на собеседника сверху вниз: шея затекла вслед за спиной. Помолчал немного, так и сяк подбирая слова. Ничего не придумал и поэтому сказал как есть, в лоб:
– Я тут подумал, э-э… может, предка твоего сдобрить спиртяшкой? У него все так и так скоро вернется на круги своя. А тебе, авось, пара деньков бонусом перепадет.
– У тебя одна затея дурее другой, – устало, будто несмышленышу, ответил Юрий. – Ценю заботу, но идти против корней приличному черту не пристало. Как-нибудь сам разберусь.
– Ты ж знаешь, как будет дальше, – возразил я. – Че за принципы?
– Будет как будет, – ответил черт. – Это его дело.
– Не понимаю, – честно сказал я. – Но уважаю.
Вторую половину дня я провел за компом – работа, – а Юра валялся на полу, кайфуя под шлягеры девяностых. Просил ставить только отечественное: вслушивался в текст и на припевах подвывал отвратительным фальцетом.
Через четыре часа стало темнеть. Я выключил машину и стал рыться в шкафу в поисках приличной одежды.
– Куда идем мы с Пятачком? – оживился Юрий, перебираясь на диван.
– Пятачок тут ты, – справедливо заметил я, – и ты сидишь здесь. Пойду поищу Фимку: душа болит.
– Присядь, покажу фокус, – попросил черт.
– Да ну на, – усомнился я.
– Полезный! – заверил Юра.
Я закрыл шкаф и сел в звенящей тишине; молчало даже обычно голосящее на всю ивановскую радио Палыча.
– Смотрим в окно. Внима-ательно смотрим. А, и сними сетку.
– Это еще зачем? – напрягся я.
– Может, пригодится. А может, и нет. Ну сними.
– Скинуть меня хочешь, иждивенец? Или сам? «Разбежавшись, прыгну со скалы!»
– Намерение самое благое. Тебе договор подписать? Есть чем, спасибо.
– Не надо, – сказал я и снял сетку.
– Что там говорят в таких случаях? – спросил Юрий, закатив глаза к потолку: силился вспомнить, копаясь в отцовской памяти.
– Сим-салабим?
– Во. Ахалай-махалай!
В воздухе напротив окна возникла черно-белая кошка. Растопырив лапы, она висела в пустоте и ошарашенно таращилась на нас глазами размером с царский медяк каждый. У меня, признаться, вид был не менее чебурахнутый.
– Твоя? – игриво спросил он, поглядывая на меня с едва заметной улыбкой, довольный произведенным эффектом.
– Не моя. Это Боня из третьего подъезда. Опусти животное, фокусник. Только чтобы без травм.
Вместо ответа черт кивнул в сторону окна: мол, смотри дальше.
Я развернулся обратно: Боня пропала, зато на ее месте появилось еще семь кошек.
– Пиз… – начал было я.
– …анская башня! – с залихватской придурью выпалил черт, и тушки усатых вытянулись в косую вертикаль.
На лице у меня, видимо, отразилась смесь ужаса и разочарования. Полукопытный считал это – и кошки поползли вниз, к спасительному асфальту; плавно, как на лифте.
– А как же скрытность, легенда? – спросил я.
– Легенда у меня, не у кошек. У самых догадливых вопросы будут к тебе.
– Здорово устроился… Что еще могешь? – с опаской поинтересовался я.
– Не знаю. Много чего, наверно. Это так, хиханьки.
– Буйная фантазия! – искренне восхитился я.
– Достойна эвтаназии, – срифмовал черт. – Кстати, об этом: пойду я.
– Я же сказал: ты сидишь дома, – напомнил я.
– Ты не понял. – И Юра поежился как от колкого ветра. – Я умирать пошел.
– Снова хвост?
– Он, родимый.
– Что, уже скоро? Выглядишь бодрячком.
– С утра ты по-другому пел, – припомнил черт.
– Не придирайся. Так что, скоро? – не унимался я. Мне почему-то стало страшно.
– В течение часа, – спокойно ответил Юрий. – Может, двух. В крайнем случае трех. Окочурюсь где-нибудь на улице – уж точно не у тебя: не хочу.
Я зачем-то начал разглядывать руки.
– И что, сделать ничего нельзя?
– Ничего, – мягко сказал Юрий.
Сунув руки в карманы, я встал.
– Куда пойдешь? Я тебя провожу.
– Куда-нибудь. Погуляю по кустам.
– Ты же вроде устраивался тут на постой не на один день, – вслух убеждал я сам себя.
– Значит, ошибся в расчетах. Черт предполагает, а хвост располагает.
Я вручил Юре сметану и ложку.
– Полакомишься по дороге. Напоследок.
– Хоккей! Премного благодарен, – согласился черт, достал из-под дивана свое единственное сокровище – позолоченную ручку – и прицепил ее на стаканчик защелкой вовнутрь. Потом уставился на меня:
– Ну, шкуры свои менять будешь?
Я оделся, и мы вышли.
* * *
Мы немного пошатались по близлежащим дворам – тем же, где я утром искал Фиму. Потом повернули обратно, в сторону дороги на аэропорт.
– Квартирка у тебя все равно паршивая, – рассуждал Юра. – Условия так себе.
Я понимал, что он говорит это, чтобы меня утешить, но зачем-то принялся оправдываться:
– Да этот дом в Союзе был гостиницей. Почти все хаты в здании – одноместные гостиничные номера. А сейчас проходят как квартиры. Жаловаться грех; хорошо хоть, эта лачуга есть.
– А говорил, у тебя тут не гостиница, – отрешенно сказал черт. Его взгляд по-терминаторски обшаривал окрестности: выискивал людей, от которых нужно прятаться. Не хотел все-таки меня подставлять, пусть и говорил дерзковато.
– Прощай, ничего не обещай, – наконец произнес он нараспев.
– Ничего не говори, – поддержал я, наклонился и протянул ему руку.
Черт облизнул перепачканные сметаной губы – на желтоватом клыке осталось белое пятнышко, – переложил стакашек в левую руку и крепко, насколько мог, пожал мою ладонь… вернее, три пальца, которые смог обхватить шершавой пятерней. Затем шмыгнул куда-то вбок, в белую темень.
Это был первый и последний раз, когда я к нему прикоснулся; единственное доказательство, что случившееся мне не приснилось.
Эпилог
Вернувшись к дому, я посмотрел на окно Палыча – снизу, без стремянки. Час пока не поздний, а уже без света: видать, скучна
