нужник.
Поначалу его в бараке не было, в углу просто стояла параша – деревянный чан для испражнений, но затем блатным каким-то чудом удалось уговорить администрацию отделить этот угол стеной. Так получился ничего себе клозет. Хотя в любом случае место было противное, холодное, дурно пахнувшее, и от этого долго там никто находиться не желал. Я потихоньку нашел там небольшую щель, до которой еще нужно было хорошо дотянуться, углубил ее, засунул туда мою Гелю и заткнул прошлогодней травой.
…Первые года три, может чуть больше, я не верил, что это по-настоящему и надолго. Я надеялся, что товарищи на месте разберутся, поймут, что это какая-то зловещая ошибка, и меня в конце концов отпустят. Но время шло, а меня никто не вызывал. Плюс ко всему местные сидельцы, как могли, объяснили мне, неразумному, что восемь лет за агитацию – это большая удача. Когда я пытался донести до них, что я никого не агитировал, они только усмехались и говорили, что здесь все такие. Сосед по нарам, старый троцкист Эммануил Маркович Славин, – высокий, совершенно лысый и очень худой человек лет семидесяти – на первых порах много мне помогал. Он ходил в длинном полуистлевшем пальто, которое никогда не снимал. На его шее было повязано такое же древнее кашне неопределенного цвета. Сухое землистое лицо украшали пенсне с треснувшими стеклами. Ко времени нашего знакомства это был уже разбитый лагерями и тюрьмами гражданин с больными ногами и практически беззубым ртом. Зато его отличали живой взгляд, мудрый совет и, несмотря на долгое сидение, полное отсутствие озлобленности на весь мир и окружающих старика людей. Посылок и писем Эммануил Маркович не получал. Как он сам говорил, все знавшие его либо сидели, как он, либо умерли. Администрация и блатные относились к нему снисходительно, политические – с уважением. Он научил меня, как и с кем нужно себя держать, как быть незаметным и, самое главное, как выживать среди всего этого, в сущности, несчастного люда. Он же первым озвучил мне это подлое и страшное слово – донос! С тех еще времен интеллигент, он говаривал мне:
– Батенька, ищите в ближайшем окружении – близкие ранят больнее всего. Вы, надеюсь, обратили внимание, как Коба своих зачищает?! Революцию, понимаешь, вместе делали, а теперь, куда ни кинь, одни враги!
Я, конечно, благодарен Эммануилу Марковичу и очень его уважаю, но эти странные высказывания в адрес вождя мне, прямо скажем, неприятны. И по поводу моего окружения тоже. Вроде и среди своих я должен сомневаться. В ком сомневаться? В моих друзьях, с которыми со школьной скамьи, или в институтских товарищах? Да они все комсомольцы! А может, мне подвергнуть сомнениям наш дружный коллектив химлаборатории, в которой я несколько лет отработал до этих ужасных событий? Посмотрел бы Славин на этих людей! Сплошь интеллигентные и образованные люди!.. Химики!.. А он – донос!.. Некому там быть подонками! Некому! Но Эммануил Маркович был неумолим:
– Деточка, вы мне скажите, вы агитировали кого бы то ни было против советской власти?
Я, конечно, взрывался:
– Ну нет же! Нет!
Славин мягко улыбался:
– Тогда что вы тут делаете, милейший?
– Так ведь ошибка! Ужаснейшая ошибка! – возмущенно кричал я.
– Положим. Но ответьте мне, сударь, отчего же именно в отношении вас ошиблись?.. Ведь, как мне известно с ваших слов, вся лаборатория порядка пятнадцати лиц, верно?
И, не дожидаясь моего ответа:
– А оказия вышла именно с вами! Не странно ли это? Выходит, кто-то показал против вас. Думайте, милостивый государь, вспоминайте, кто вас недолюбливал… Может, с кем-то ссорились, чего-то не поделили…
– Ну хорошо!
Я, конечно, не верю… Но если вы настаиваете…
Перебрал по памяти всех своих коллег, друзей, однокашников… Ну… Конечно, были ничего не значащие ссоры, перепалки… Но это так… Несерьезно… Чтоб из-за таких пустяков доносы строчить?
Что еще?.. Ну вот, помню, с Юркой Капустиным как-то раз поругались! Юрка – он из самого нашего детства… Он всегда рядом… Можно сказать, как брат. Вместе росли, вместе в футбол гоняли, вместе в Гелю влюбились. Но я же не виноват, что она меня выбрала! А поссорились по политическому вопросу. Как-то – мы тогда уже заканчивали школу – я, Юрка и Геля возвращались вечером из городского парка, и Геля спросила:
– Ребята, а как вы думаете, если бы великий Ленин был сегодня жив, то какую бы роль занимал при этом Сталин?
Первым ответил Юрка:
– Геля, это же очевидно. Ленин был теоретиком, а Сталин – он практик. Посмотри, как он поднимает нашу страну. У нас мощная экономика и самая сильная в мире армия. Мы – свободный народ, и нам есть чем гордиться!
– Верно, – сказал я. – Но не было бы Ленина – не было бы и Сталина. Ленин – учитель, Сталин – ученик!
– Ну и что? – отпарировал Юрка. – История знает немало примеров, когда ученики превосходили своих учителей!
– К Ленину это не относится! В истории человечества еще не было таких умов, как Ленин. А таких, как товарищ Сталин, были и будут. – Я в принципе не желал этого спора, но очень уж хотелось перед Гелей блеснуть. А то только Юрка умничает…
Тут Юрка остановился и очень серьезно так спросил меня:
– Значит, ты отрицаешь гений товарища Сталина?
– Не отрицаю. Но с гениальностью великого Ленина не сравнится никто.
Тут вмешалась Геля:
– Мальчики, прекратите. Мне уже страшно. Это знаете так до чего можно договориться?!
Но Юрка уже завелся:
– А он уже договорился – для него товарищ Сталин уже не авторитет.
Меня тоже понесло:
– Ты передергиваешь, следи, пожалуйста, за словами.
Юрка набычился:
– Ты считаешь, что я передергиваю, когда говорю о таких людях?!
Геля:
– Ну мальчики…
Дальше шли молча, только Геля все поглядывала то на одного, то на другого. Наверное, боялась, что опять заведемся…
Потом, со временем, это как-то забылось, стерлось из памяти. Юрка после школы уехал поступать в военно-морское, всегда хотел моряком стать. Мы с Гелей остались в городе: она в медицинский подала, а я решил остаться верным химии, которую полюбил еще в школе…
…После Юрка приехал в город, когда мы с Гелей уже поженились. Он пришел к нам в новеньком кителе и фуражке, высокий и красивый офицер военно-морского флота. Я заметил тогда, какими глазами на него смотрела Геля и как он на нее смотрел, но не придал этому значения. Что ж… Нам, химикам, такой красивой формы не положено… Ему дали отпуск, и он решил провести его дома. Вечерами, после работы, мы, как и раньше,
