потолку в притворной молитве. – А если серьезно, не нашел. И не нужно вроде пока.
– Хорошо устроился, – снова хмыкнул я.
– Хочешь жить – умей вертеться!
– Или найди, кем вертеть, ха-ха. А что ж ты газету спер? Она ведь чья-то.
– Ну че ты?! – возмутился черт. – Кому этот мусор нужен?
– Согласен, – сказал я. – А с грамотностью у тебя полный абзац.
– Расскажи что-то новое, – огрызнулся Юра. – А много кто с пеленок может писать хотя бы буквы, в принципе?
Я устыдился и решил замять тему.
– Подытожим, – начал я. – Ко мне домой заявился чужой глюк. Будет у меня жить и кормиться. А, и еще этот глюк написал мне записку, чтобы мне угодить. Все верно?
– Я не знаю, что написал Глюк, – раздраженно бросил Юрий; кажется, обсуждение ему надоело. – Мы консерваториев не кончали. Записку – да, я написал. Остальное тоже правильно.
– Вот и разобрались, – обрадовался я. Открыл холодильник – не опять, а снова, – чтобы оценить понесенный ущерб. Сыр «Российский» («Антироссийский», – говорит моя тетка, имея в виду состав) исчез. Исчезла и индейка, которую я выкладывал на разморозку. Вместе с костями, пакетом, контейнером и подложкой. Н-да…
– Ты пошто подложку казнил, болезный? – спросил я.
– А что такое подложка?
– Такой прямоугольник в корыте, в котором мясо лежало.
– А, это. – Черт неопределенно повел плечами. – Думал, часть блюда. Типа тарталетки.
Про подложки он услышал впервые, зато о тарталетках знает… Про пакет спрашивать уже не захотелось: и так понятно, что кадр будь здоров. Ладно, пора проветриться.
– Пойду в продуктовый. Чего желает барствующая нечисть? Принимаю заказы весом до тонны.
– Какая я тебе нечисть? – оскорбился Юрий. – На мне если и есть пыль, так только с твоего имущества. – И он наставил на меня обвинительный перст. – А что до заказа… Барствующая нечисть желает пирога со сметаной и свинины хороший такой кусочек. – И он развел руки на ширину своих узких плеч.
Я рассмеялся: не смог удержаться.
– Что? – рассердился Юрец.
– Да вот смотрю на твой нос розеткой. Ты мне, случайно, не родственника своего заказал?
– Уродственника, – съязвил черт. – Либо ты, либо тебя. Мораль по барабану.
– Понял-принял. Из развлечений, пока гуляю туда-сюда, могу предложить музыку с компьютера. Телевизора нема, извиняй.
– Годится, – кивнул гость. – Слушаю то же, что и папуля.
Задачка простая: репертуар, доносившийся из шарманки Палыча каждый вечер, мне был до боли знаком. Я накидал плейлист из десятка с лишним позиций – Малежика, Глызина, Серова, «Модерн токинг», Си Си Кетч и прочей древности – и, не переодеваясь, уполз вниз. В растянутых трениках и выцветшей футболке с надписью «Je ne regrette rien»[2] я, должно быть, выглядел как латрыга, но с претензией.
Кошки в окошке
В корзину я положил индейку, непатриотичный маасдам и сметану пожирнее. Взял свиную рульку, молоко и дешевую универсальную приправу. Чтобы выполнить последнее задание квеста – добыть ароматный лимонный пирог, – пришлось подождать свежатины у входа в кулинарию.
На кассе я задумался, как быстро смирился с существованием настоящего, хоть и умирающего черта у меня в соседях-сожителях. Воистину человек привыкает ко всему. Конкретно этот раздражитель таковым был только поначалу, а так даже прикольный кадр.
По пути обратно я обшарил ближайшие дворы; жаль, но Фимы нигде не было. Купил в ларьке две ручки: обыкновенную для себя и «богатую», с позолотой, Юре в подарок. Под три сотни, блин!
В подъезде оставил пакет под лестницей и выволок наружу чью-то трехметровую стремянку. Оглянулся по сторонам: никого. Разложил конструкцию у стены дома, медленно забрался на предпоследнюю ступеньку и заглянул в окно первого этажа. Мог бы просто позвонить в дверь, но тогда бы со старым алкашом столкнулся гарантированно, а так, глядишь, и прокатит.
Прокатило: замызганные занавески были открыты, но Палыч стоял спиной и выискивал что-то в нижнем ящике советской тумбочки. Рядом стоял стол в липких пятнах, а по центру его красовался пузатый эмалированный чайник с откидным свистком. По бокам, как королевские стражники, выстроились пачка грошового чая класса «пыль бразильских дорог» и горсть то ли крекеров, то ли галет без тарелки и упаковки. Сервис! Домашняя рюмочная.
Похоже, в натуре ЗОЖ. Я сошел на грешную землю, вернул стремянку на место и, поднимаясь, подумал вот о чем: может, как-нибудь снабдить Палыча дармовой винно-водочной продукцией? Юрий тогда протянет подольше: он же зависим от своего горе-творца. Черт задорный, жизнерадостный; понравился он мне. А Палыча уже никакие диеты и волевые решения не спасут: одной ногой в могиле… и исключительно по собственной вине.
Решив обсудить свой комплекс бога с животным, я запихал дилемму в дальнюю извилину.
Животное же в мое отсутствие – каких-то тридцать-сорок минут – заметно сдало: густой жабий оттенок кожи как бы выцвел, превратился в веселенький лягушачий окрас. Сидя в кресле, чертяка прихлебывал из моей любимой кружки с застенчивым белым щенком. Блаженно щурясь, он – чертяка, а не щенок – наслаждался припевом пожеванного молью хита в исполнении Вадима Казаченко:
Больно мне, больно! Не унять эту злую боль!
Больно мне, больно! Умирает любовь.
– Песня хорошая, – признал я, уменьшив громкость. – А вот ты выглядишь дерьмово: бледня бледней.
– Сама тактичность, – вяло огрызнулся черт и поставил тару на стол.
– Что пьем?
– Или шуманит, или кока-коля. – И он заглянул в кружку с таким видом, будто увидел ее впервые. – Разницы нуль: химическая пакость.
– Кока-колей не держим, – насторожился я и тоже склонился над кружкой. – Исконно православный напиток «Байкал», – сказал я вслух самому себе и выложил покупки на письменный, он же обеденный, стол.
Юрий бурно радовался каждому продукту, как ребенок – кролику из шляпы фокусника. Затем я подкрутил громкость до прежнего уровня и, наблюдая, как черт дербанит угощение, вытянул ноги на диване.
– Зря приправу брал, – посетовал я.
– Это для пресыщенных, – изрек Юра.
Скандалист, а тогда еще приличный певец, Казаченко все не унимался:
Больно мне, больно! Не могу удержать я слез:
Черный ветер на крыльях разлук мое счастье унес.
Заело его, что ли… Куда ветер унес его счастье? И почему он черный? Что за расизм в двадцать первом веке? Хотя можно ли быть расистом по отношению к стихии?.. Размышляя таким образом, я сам не заметил, как отключился.
Проснулся я потому, что захотелось в тайную комнату. В ней я с удовольствием отметил, что макулатура для лотка теперь лежит ровненькой стопочкой возле унитаза, а пол блестит чистотой. Правда, тряпка зачем-то отмокала в заткнутой пробкой раковине, но это мелочи: главное, старался, причем по личной инициативе.
– Приз за усердие! – воскликнул я, входя в единственную комнату и вынимая из
