не вскрывая письмо? Томаш сел в кресло на еще теплое сиденье. Выпрямился. Взгляд затерялся в пустоте. Остановился на какой-то точке над кроватью. В ожидании малейшего знака, который помог бы ему решиться. Мертвая тишина. Ему пришло в голову, что он действительно проведет здесь всю ночь. Несколько минут или несколько часов, какая разница? Пискнул инфузомат, и он наконец-то вскрыл конверт. Четыре листа, исписанных с обеих сторон. На этот раз Педро не пожалел слов. Он начал читать и первым делом оценил «перевод» Сары. Она вложила в него все свои чувства, всю любовь к Педро. Потом появилось нечто другое. Неожиданное, не зависящее от руки, которая водила пером. Признания. Сожаления. Анализ своих ошибок, своего отсутствия – он на такое не рассчитывал, и это тронуло его больше всего. Громко звучащее искреннее раскаяние, убежденность в том, что он очутился не там, где хотел бы, и что он не способен быть счастливым. Разве Томаш порой не чувствовал то же самое? Он опустил глаза. Снова перевел взгляд на лежащего в кровати. Он не шевельнулся ни на миллиметр, но показался Томашу другим. Более близким, чем раньше. Он поймал себя на том, что даже ощутил к нему симпатию. Он постарался подавить это чувство, но оно прочно держалось и никуда не ушло даже после того, как Томаш снова сложил письмо.
Первая страничка блокнота преподнесла сюрприз: на ней были вопросы о сыне, и их наивность вызвала у Томаша улыбку. Он перечитал эти вопросы несколько раз, стараясь угадать, когда именно Педро записал их. Перед самым инсультом? После их краткой встречи? Почерк выдавал торопливость автора, и Томаш подумал, что отец опасался, что забудет их. Быть может, Педро представил себе эту сцену: он в коме, избавленный от возможности что-либо объяснить, а рядом Томаш, максимально искренне отвечающий на его вопросы.
– Педро? – прервал он в конце концов молчание. – Не знаю, слышишь ли ты меня. Мне необходимо считать, что слышишь, – вздохнул он.
Он помолчал, давая Педро возможность отреагировать и пытаясь поймать мельчайшее движение. Безуспешно.
– Если я был любопытен тебе до такой степени, хотелось бы понять, почему ты не объявился раньше… Ты останешься для меня тайной. Если хочешь все знать, я люблю запах кофе, корявую брусчатку лиссабонских тротуаров, покачивание девичьих бедер в начале весны, шум волн за белыми дюнами, фаду и панк-рок – пусть между этими музыкальными жанрами нет ничего общего. Люблю часами бить баклуши на своем балконе. Разглядывать прохожих, смотреть на небо, на крыши. Просто мечтать, думать о своих историях, о тех, что я, быть может, напишу. Я обожаю колу без сахара и лакричные палочки. Готов убить за хороший стейк с жареной картошкой. После долгой работы над книгой мне нужно сделать перерыв, выбросить все из головы. Пробежаться, посидеть в баре или посмотреть по телевизору дурацкую передачу. – Он заглянул в блокнот. – Похожи ли мы в чем-то друг на друга? Надо было спросить Сару. У нее свои представления на этот счет… Она упоминала серьезность, меланхолию, нежелание говорить о личном. Любовь к молчанию. Наверное, это составляющая португальской души, осознание неминуемости смерти и хрупкости жизни. Знал бы ты, как я боюсь быть на тебя похожим. Повторить твои ошибки. Причинить боль близким. – Он сглотнул и заговорил громче. – Черт возьми, мне тридцать пять лет, а я не в состоянии дольше нескольких месяцев задержаться на одном месте или завести серьезные отношения с женщиной! Я боюсь создать семью, а потом все разрушить, как ты! – Он снова безуспешно подождал реакции отца: вздоха, приподнятых бровей. – Ты понимаешь, что уйдешь молча, не попрощавшись? Это вполне в твоем духе. Я уверен, что ты никогда не отдал бы мне это письмо. Ты хотел бы, чтобы я его нашел на твоем смертном одре, но у тебя не вышло… А я не хочу дожидаться твоей смерти, чтобы высказать тебе все, как ты поступил с Эво. Потому что ты меня слышишь. Я знаю. – Он немного потормошил его. – Эй, ты меня слышишь? Я прочел в одной книге, что можно любить между строк, между слов. Во всяком случае, так я это понимаю, когда читаю то, что ты написал. Понимаю, что все эти годы ты молча любил нас.
Эмоции накрыли Томаша, и он не сдержал слез. Рыдания сотрясали все его тело. Они пришли издалека, и в горле застрял комок, а низ живота прошила судорога. Плакать, отпустить переживания, чтобы все осознать. Он чувствовал, что это ему необходимо, и не спешил справляться с плачем.
– Знаешь, что Сара больше всего любит в романах? – заговорил он наконец, повернув голову к отцу. – Персонажей, описанных в полутонах. Тех, что раздражают и про которых, закрыв книгу, не знаешь, полюбил ты их или возненавидел. Я думаю, ты как раз из таких. И именно поэтому эта необыкновенная девушка так к тебе привязалась. Тебе чертовски повезло встретить ее на своем пути. Больше двадцати лет рядом с ней… И если бы мне нужно было за что-то тебя поблагодарить, так это за то, что ты ее защитил. – Он помолчал, а потом взял его за руку. – Теперь эстафету принимаю я. Я умираю от страха, но готов взять на себя риск. Если она выносила тебя все эти годы, отчего бы ей не справиться и со мной? – Он улыбнулся, и у него из глаз выкатилась одна слеза, последняя. – Adeus papai, eu te perdoo. С Богом, папа, я прощаю тебя.
Эпилог
«Мы любили друг друга между слов и между строк, в молчании и взглядах, в самых простых жестах».
Грегуар Делакур,
«Четыре времени лета»
Его рекламное турне завершилось участием в телевизионных новостях в 13:00. Это было увлекательно и одновременно обескураживало: молчаливый и одинокий человек взял себя в руки и усердно отвечал на все просьбы и приглашения, поскольку для него было важно защитить свой роман. Ему пришлось справляться с несущим его эмоциональным лифтом. Сохранять уверенность, выдерживать ритм, хорошо выглядеть. И вот вся эта энергия мгновенно улетучилась, стоило телеведущему поблагодарить его и запустить финальные титры. С этой минуты Томаш стремился к одному: сбежать из столицы, встретиться с Сарой в Рапозейре и, главное, отдаться безделью. Но Сара видела все по-другому.
– Дом превратился в подобие семейного пансиона, – притворно жаловалась она по телефону, когда он сообщил ей о своем приезде в конце дня.
– Все там?
– Да… Макс и Джим домчались из Бреста, не останавливаясь. И я только что ездила
