цифр. И сразу стало понятным, зачем это нужно: заключенных называли здесь не по именам и не по фамилиям, а только по трем последним цифрам.
Их выгоняли на работы, иногда бессмысленные, но очень тяжелые. Чаще всего они перетаскивали камни, нагружая ими носилки. То и дело звучало:
– Сто два! Работай, не останавливайся!
– Ноль сорок! Чего встал!
– Триста шестой! Хватит прохлаждаться!
За надзирающими надзирателями надзирали надзиратели рангом повыше. Если они видели, что кто-то падал, то выкрикивали:
– Этого в расход!
Появлялись два здоровенных солдата и несчастного уволакивали за ноги туда, откуда никто возвращался.
Сегодня узники опять должны были складывать и переносить в тупик за бараками камни. Вероятно, на следующий день их заставили бы перетаскивать камни обратно. Так уже бывало не раз.
Наклоняясь за очередным булыжником, краем глаза Дэвид увидел, что к надзирателю-капо подошел другой немец, протянул ему пачку сигарет. Они закурили, поговорили о чем-то, и надзиратель крикнул:
– Эй, ты! Как тебя?
– Ноль пятьдесят шестой! – торопливо подсказал подошедший.
– Ноль пятьдесят шестой! Сюда!
У Дэвида гудело в голове, и он не сразу понял, что кричат ему. Но уже разглядел Петера и со слабой надеждой на дрожащих ногах приблизился, изо всех сил стараясь шагать четко и ровно.
– Пошли! – скомандовал Петер, доставая фляжку. Когда отошли достаточно далеко, он дал ее Дэвиду. Фляжка была полна сладкой водой, вроде компота.
С этого дня жизнь заключенного триста два ноль пятьдесят шесть стала чуть легче. В бараке, где он теперь жил, было немного просторнее, и баланда в котелке – все та же капустная, с картофельными очистками, слегка забеленная мукой, была не такой жидкой. Иногда в ней было немного кукурузной крупы.
В этом бараке собрали специалистов, которые могли когда-нибудь понадобиться Рейху. Преимущественно, пленных инженерных специальностей. Петер сумел перевести сюда друга, отрекомендовав его выдающимся картографом и художником.
Изредка он приносил Дэвиду немного сушеных яблок, или сухарей, или кусочков сахара, случалось, даже бутерброд с маргарином, завернутый в газету. Но Дэвид видел, что Петер боится, как бы кто-то из сослуживцев не узнал, что он подкармливает заключенного.
И все же об этом скоро узнали.
Сосед по нарам, увидев, что Дэвид грызет сухарь, доложил суровому капо:
– Ноль пятьдесят шестой вошел в доверие к одному из ваших солдат, господин надзиратель! У него теперь часто бывает дополнительная еда!
С этого момента встречи с Петером стали совсем редкими и короткими. И все же друг старался не дать Дэвиду умереть.
Однажды утром солдаты санитарной команды протащили за ноги два трупа. Может быть, это были живые люди, потерявшие сознание или упавшие от слабости. В одном из них Дэвид узнал Боба. Голый по пояс, темнокожий, длинный – высоким сейчас назвать его было нельзя, как может быть высоким человек, которого за ноги волокут по земле!
Ранним утром над бараками сгустились серо-фиолетовые тучи. Гремел отдаленный гром. Дэвиду стоило огромного труда подняться с нар. После контузии любое изменение погоды вызывало у него слабость, дрожь в коленях, сильную головную боль и головокружение.
Когда узники, выпив по кружке тепловатой воды с кусочком липкого серого хлеба, выстроились перед бараком, унтер-фельдфебель, сообщавший о том, какие работы им предстоит выполнять сегодня, неожиданно выкрикнул номер Дэвида:
– Ноль пятьдесят шестой! Сюда.
Он так надеялся, что это Петер опять придумал что-то для облегчения его существования! Но оказалось все наоборот.
Его повели за бараки, в кирпичный дом, у крыльца которого стоял автомобиль. В этой машине, иногда проезжавшей мимо, обычно рядом с шофером восседал гладкий лысый толстяк с полковничьими погонами.
Конвоир грубо втолкнул Дэвида в прокуренный темный коридор. Одна из дверей была приоткрыта. Дэвид увидел в кабинете за столом со стопками бумаг лысого полковника. Напротив стояла стройная красивая женщина в военной форме с погонами унтер-фельдфебеля, но без головного убора. Белокурые локоны опускались на плечи, наполовину прикрывая погоны.
«Волосы, как ветер», – подумал Дэвид, невольно любуясь ей. Он несколько раз видел немецких женщин-военнослужащих, и у всех волосы были либо коротко острижены, либо аккуратно убраны на затылок. И все носили пилотки. А эта будто бы демонстрировала свою красоту, и, видимо, ей это позволялось.
Конвоиры замерли по стойке смирно у двери.
Едва покосившись на стоявшего перед ним узника, полковник откопал одну папку из стопки, раскрыл и, пробежав глазами какой-то листок, щурясь от сигаретного дыма, спросил:
– Где ты работал до войны?
Переводчица задала этот вопрос по-английски, и Дэвид подумал, что такого мелодичного, приятного голоса он не слышал со времени прощания с миссис Фогель.
– На торговом судне матросом, – ответил он с небольшой задержкой.
– А картографом? Это уже во время войны? Где тебя обучали?
Голос переводчицы завораживал. Дэвиду казалось, что она смотрит на него, худого, изможденного, страшного, и уж конечно, не благоухающего весенними ароматами, приветливо, может быть, даже ласково.
– В городе Сан-Диего… Но я просто рядовой… Я не занимался в армии картографическими работами.
Полковник, выслушав перевод, усмехнулся:
– Американцы такие дураки, что используют выдающегося картографа для работы саперной лопатой? И за что же ты получил медали ВМФ и корпуса морской пехоты? За умение поворачиваться в строю по команде? – Видимо, вопрос показался лысому остроумным, потому что он захихикал, похрюкивая.
– Господин полковник, но я не выдающийся… Я кое-как окончил курсы в Сан-Диего…
Голос эсэсовца приобрел металлические нотки, а переводчица нежно проворковала:
– Господину полковнику про тебя вообще ничего не интересно. Ему интересно увидеть карты, над которыми ты работал. И если ты еще раз позволишь себе отказаться, он будет вынужден прибегнуть к крайним мерам.
– Но я действительно не… Я не работал с картами… Я был контужен и многого не помню…
– Тебе придется вспомнить. Пока не поздно. – Голос ее звучал все так же нежно. – Присядь за соседний стол. Сейчас принесут письменные принадлежности.
Полковник встал из-за стола, приблизился к Дэвиду и что-то грозно прорычал. А переводчица все с той же ласковой интонацией произнесла:
– По памяти ты нанесешь на карту все то, над чем работал в последний раз. И упаси бог фокусничать.
Дэвиду было трудно стоять. Голова болела и кружилась нестерпимо. Все плыло перед глазами. Он кивнул и сел за стол. В больной голове смутно мелькали, выстраивались и растворялись карты, схемы, проекции, ориентиры… Он действительно многое забыл и абсолютно не понимал, чего от него хотят. Начал чертить какую-то неопределенную схему, старательно отмечая в ней координаты каких-то точек, выходы километровых линий и минутных делений. Немножко подумав, стал наносить обозначения улиц и домов какого-то несуществующего города, извилистую линию выдуманной реки, наивысшие точки горной
