палату. «Овощ», кандидат на тот свет, задержавшийся на этом по непонятной причине, молодой смуглолицый парень, два года не размыкавший своих черных ресниц так, что, наверное, они уже срослись, вдруг глубоко вздохнул и приоткрыл глаза. Линда ахнула, оглянулась на подругу.
– Он пришел в себя! Он ожил! Я побегу за доктором Гриффитом! Ты можешь побыть с ним?!
Элис растерянно кивала. Это была самая большая неожиданность, какую только можно себе представить. Она поправила ему подушку, приветливо спросила:
– Вам лучше? Вы чего-нибудь хотите? Что вас беспокоит?
Он поморщился и хрипло, с усилием произнес несколько непонятных слов. «Кажется, он говорит по-немецки… Или по-русски…» – подумала медсестра.
«Зачем она говорит по-английски? – подумал он. – Мне трудно переводить. Я плохо соображаю. И язык как каменный… Я слишком долго спал…»
Торопливо вошел доктор Гриффит. Не старый еще, но седой, слегка сутулый человек с пристальным взглядом серых прищуренных глаз. Пациент издал короткий глухой стон, потом произнес тихую непонятную фразу. Доктор оглянулся на Линду:
– Он говорит по-русски? Найдите доктора Гамински, кажется, он из русской семьи.
Пульс пациента был трудно уловимым, давление низким, очень низким. Но он ожил после двух лет комы!
На незапланированный консилиум в палате собрался едва ли не весь персонал госпиталя. Медсестры шептались в дверях, Элис и Линда стояли у постели «овоща», иногда с едва заметным превосходством бросая взгляд на подруг. «Овощ» неожиданно стал человеком.
Им продиктовали, и они записали в свои блокноты состав инъекций.
Доктор Гамински, самый молодой из врачей, любимчик всех медсестер, симпатичный большеглазый парень, участвовавший в военных действиях и получивший ранение в ногу, ходил, слегка прихрамывая, опираясь на трость. Его мать была родом из Одессы, и он знал русский язык, хоть и далеко не в совершенстве.
Пока медсестры колдовали над шприцами и лекарствами, пациент произнес, а доктор Гамински перевел:
– Почему вы все говорите по-английски?
– What a weird delusion… [3] – задумчиво оглянулся на коллег Гриффит и склонился к пациенту: – Are you a Russian? Dо you speak English? [4]
– I know English а little, but I haven’t spoken it for a long time… Excuse me, I’m tired… [5] – произнес он медленно, с сильным восточно-европейским акцентом.
Врачи переглянулись. Потом они долго обсуждали неожиданное событие и странного пациента. Решено было сообщить о нем военному руководству. А вдруг это русский шпион?! Русские были их союзниками в этой войне против Германии, но война – дело тонкое, а шпионское дело еще тоньше…
Его привезли из Дахау… В его формуляре оттуда есть номер личного дела и отпечатки пальцев… Концлагерная татуировка на его руке совпадает с указанной в формуляре. А два года в коме? А следы пыток на теле? Что-то тут совсем непонятное…
Элис все-таки успела приготовить мужу его любимый фасолевый суп и тыквенный пирог. И пока он наслаждался домашним обедом, рассказывала о странном пациенте, в котором два года едва теплилась жизнь, но вдруг он пришел в себя, и оказалось, что он русский! Хотя внешне на русского не очень похож, видела она русских… Скорее латинос или, еще вероятней, индеец.
– Подумай, Джастин, как этот русский мог попасть в наш госпиталь?
– Ты ведь уже когда-то рассказывала о нем. О том парне, которого приняли за труп, но твоя подруга расслышала стук его сердца. Его привезли из Дахау, когда англичане добрались до этого лагеря. Разве в этом лагере не могло быть русских?
– Да, рассказывала. Но сколько человек тогда умерли в дороге! И этот парень был похож на мертвеца. Но Линда сказала: «У него теплая щека», положила ладонь ему на грудь и почувствовала стук сердца, очень тихий, очень слабый… Потом увидели, что обе его ступни прострелены, точнее, это мы так решили, что они прострелены. А когда его осматривал доктор Гриффит, он сказал, что в ранах и вокруг них ржавчина! В его ноги забивали гвозди! Его приколачивали гвоздями, как Христа! Ты можешь себе это представить?!
– Да, могу, – нехотя ответил Джастин. – Это были фашисты из тех, что любят мучить людей просто так, ради удовольствия. А может быть, парень знал что-то важное, и они пытали его, чтобы выбить какие-то сведения. – Он на несколько секунд задумался, глядя в окно, и снова обернулся к жене: – И что было, когда вы разобрались, что он жив?
– Доктор Гриффит сделал несколько попыток привести его в чувство. Потом все поняли, что это бесполезно. В нем поддерживали жизнь, но все время думали, что он вот-вот умрет. Несколько раз возникали споры, не пора ли закончить все это… Если бы не настойчивость и решительность Линды, его бы давно не было! И вот сегодня он вдруг ожил! Ты можешь себе это представить?
Джастин молчал. Он думал о том, скольких таких могли похоронить заживо. Он вспоминал, как в самом начале войны, во время одной из атак сам был контужен и потерял сознание. И как полковой лекарь, старина Майкл, не нашел пульс на его запястье… Потом, в санитарном вагоне, он услышал историю своего спасения.
Санитары не церемонились с убитыми. Джастина волокли по грязному снегу за ноги. Шинель задралась, и снег, перемешанный с землей и кровью, набился под рубаху. Его дотащили до телеги с трупами и забросили на нее, но так неловко, что он свалился в грязь. Старший санитар обругал молодого и взял труп за шею, чтобы повторить попытку. И вдруг почувствовал едва заметное биение крови в аорте. Так что Джастин попал в лазарет, а оттуда был отправлен в тыл. Он отделался незначительной тугоухостью и частыми головными болями. Зато вернулся домой к жене и маленькой дочке. О чем еще можно мечтать в разгар войны?
Все говорят по-английски
1946
Линде в эту ночь не удалось вздремнуть ни на минуту. Привезли нескольких человек, большинство с последствиями контузий, и она вместе с напарником, здоровенным чернокожим санитаром Биллом до утра принимала их. Билл перетаскивал неходячих в палаты легко, как тряпичных кукол. Она делала уколы, раздавала порошки и пилюли, помогала переодеться в больничное, укладывала, успокаивала, заполняла документы… А мысли ее были все о нем, русском (русском ли?), бывшем «овоще».
Еще не рассвело, когда она стояла у постели этого загадочного парня. Он спал. Цвет его лица стал живым, а еще в прошлое дежурство было не разобрать, жив ли он, дышит ли… Приходилось прислушиваться и искать пульс.
Едва она тронула его за запястье, он открыл глаза цвета кофе с корицей. Она подумала
