связан договором о конфиденциальности услуг. Вы можете рассказать мне все. Если именно к этому ведете, то у вас на душе страшная тяжесть. Может стать легче, если выговоритесь.
– Нет.
Фил поднял взгляд. И теперь, когда он начал говорить, слова потекли неудержимым потоком.
– Мама отошла попить чаю. Была четверть шестого. Он сказал… опять велел мне сделать это. Снова и снова. А я… не мог. Я начал плакать – сам уже был на грани. Каждый день приходил, зная, что меня ждет. То, как он на меня смотрел… Его голос, выражение лица… Я заплакал. А потом он сказал, что я бесполезен. Что я ненужный кусок дерьма, поскольку отказываюсь это совершать. Я не мог. Знаю, что ему так было бы легче, но не мог. Не мог убить человека. Я слишком слаб. Он умирал и все говорил, как сильно я его разочаровал. Что он всегда знал, что от меня не будет толка. Его голос звучал… хрипло и очень… зло. Он стискивал мое запястье так крепко, несмотря на слабость, что я даже пошевелиться не мог. Не мог двинуться. Он смотрел на меня широко раскрытыми глазами, и в них… только ненависть, он кричал, что я бесполезен, что он меня презирает, потому что я глупый, слабый мальчишка, и он никогда меня не любил. Потому что я слишком слабый. Слишком слабый, – Фил уже всхлипывал. – И тут вдруг запищали аппараты, что-то зашумело, прибежали медсестры, и его не стало. Его не стало.
Фил не знал, как долго плакал. Кажется, он никогда так не плакал, с длинными, протяжными рыданиями, рвущимися из груди, сотрясающими все тело. Ладони промокли от слез. Через пару минут он ощутил, как доктор Ковиц коснулся его спины, и увидел перед носом пачку бумажных платков. Он вновь и вновь вытирал лицо, извиняясь, поскольку салфетки мгновенно промокали и приходилось сразу брать новую.
Наконец рыдания стихли, гроза проходила. Фил сидел молча, потрясенный, измученный, чувствуя, как грудь содрогается от неровных вдохов. Доктор Ковиц, помедлив, поднялся и медленно вернулся на свое место на другом конце комнаты.
– Фил, – наконец произнес он. – Я сейчас кое-что вам скажу. Не знаю, правду ли сказал ваш отец в свои последние минуты или же это были метания тяжело больного и уставшего от жизни человека. Но я хотел бы, чтобы вы задумались вот о чем. Очень немногие люди из тех, кого я знаю, сумели бы справиться с тем, через что прошли вы. Сила – подлинная сила – заключается не в том, чтобы делать то, что тебе говорят. Она в том, чтобы каждый день оказываться в тяжелой, даже невыносимой ситуации, чтобы поддержать тех, кого любишь. Сила в том, чтобы оставаться в этой ужасной комнате, час за часом, хотя каждая клеточка в теле кричит, что вам с этим не справиться.
Фил снова начал плакать, но, помимо собственных рыданий, до него донесся голос доктора Ковица:
– И с этой точки зрения, Фил, вы проявили настоящую смелость.
С Нишей происходило нечто странное. Она все время думала об Алексе. Стала очень чувствительной к его присутствию, когда приходила на обед; ощущала каждый его взгляд, брошенный мимоходом, словно он обжигал затылок. По ночам почему-то начала размышлять, как его шея красиво переходит в плечи, как сужаются его глаза, когда он обдумывает ее слова, будто все они очень для него важны. Ниша никогда не встречала таких уравновешенных людей – никаких взрывов и перепадов настроения, чем грешил Карл, ни громкого хохота, ни приступов ярости. При ее появлении у Алекса на лице появлялась одна и та же улыбка, он вручал ей тарелку с очередным шедевром, от которого слюнки текли, а потом махал рукой или кивал на прощание.
Он всегда был обходителен и мил с ней, и совершенно непроницаем. Честно говоря, это бесило.
Во время обеденного перерыва у Ниши появилась привычка расспрашивать о нем, примостившись рядом, пока он работает, или во время перекура в переулке. Алекс приехал из Польши, но домом считал Англию, прожив здесь шестнадцать лет.
С бывшей женой расстался, но поддерживал хорошие отношения; поваром работал всегда и никогда не хотел сменить профессию. Руководство отеля оставляет желать лучшего, но бывало и хуже, здесь вполне комфортно. Хорошо работать там, где тебя ценят. Алекс бы хотел когда-нибудь открыть свой ресторан, но вряд ли удастся скопить денег. Лондон ему нравился, у него своя квартира, благодаря покойному отцу, и тридцать первого декабря он непременно бросит курить. Он говорил это так, словно достаточно просто решить, и все получится, а Ниша почему-то не сомневалась, что так и будет.
У Алекса была дочь, ей одиннадцать, и, когда у него выходные, он забирает ее к себе. Когда речь заходила о девочке, его лицо смягчалось, а взгляд становился глубоким, но непроницаемым, словно какие-то чувства он пока не готов был показать. На кухне он всем нравился, однако никогда не шутил и не оставался в комнате во время перерыва, чтобы пожаловаться на двойные смены или недавние истерики Мишель, как другие. Он всегда сам по себе, делал работу и исчезал. Никто не знал, куда. Постоянно читал книги о кулинарии. На телефон почти не смотрел, спортом не интересовался, как и выпивкой.
Он не пытался ни произвести на нее впечатление, ни усыпить ее бдительность, не флиртовал, вопросов тоже не задавал. Ниша не могла его разгадать.
– Я забыла твою утку в автобусе, – однажды сказала она, почти что надеясь его разозлить.
–Тогда я достану тебе еще одну, – ответил Алекс.
– Ты никогда ничего не спрашиваешь обо мне, – заметила Ниша, когда он сел напротив, выдав ей очередной сандвич. Сорвавшись с языка, эти слова прозвучали почти как жалоба, и это ее слегка разозлило.
Алекс ответил не сразу.
– Я думаю, ты сама расскажешь мне то, что захочешь.
– Почему ты никогда со мной не заигрываешь? – спросила Ниша в другой раз, когда они вечером вышли вместе после ее смены. Алекс задержался, чтобы тщательно убрать рабочее место, и на улице уже стемнело. Мимо них по набережной с ревом проносились машины.
– А ты хочешь, чтобы я с тобой заигрывал? – уточнил он, наклонив голову к Нише.
– Нет.
– Ну вот, пожалуйста.
– И что это значит? – Ниша остановилась и хмуро посмотрела на него.
– Это значит, если у мужчины есть мозг, он понимает, хочет женщина, чтобы за ней ухлестывали, или нет.
– Большинство мужчин все равно лезет.
– Я не удивлен. Ты очень красивая.
Она смерила его суровым взглядом.
– То есть теперь ты
