Лестница в небо. Сон Беатриче - Антон Евгеньевич Порядин

– На яхтах ходят, а не плавают – вот это я точно знаю, – улыбнулся я. – Где еще стать яхтсменом, как не на Кейп-Коде?

Так у меня появилось новое увлечение, я записался в яхтенную школу прямо у нас в Уэлфлите, окончил ее, получил шкиперские права. Название менять не стал, говорят, это плохая примета. Яхта занимала меня целиком, я чуть ли не ночевал на ней, читал книжки типа «Sailing A Serious Ocean», «Heavy Weather Sailing[97]7, мы обошли весь Кейп-Код и даже как-то раз сходили на Нантакет. Марина ревновала меня к Sirocco, а мне было так хорошо на ней в любую погоду – возникало чувство необъятной свободы, радости оттого, что я мог управлять сложным механизмом, и этот механизм мне повиновался. Жизнь словно показывала другую перспективу – с океана берег смотрелся по-другому, и океан был совсем иной, чем с берега, солнце садилось в океан, как большой шар, и ничто ему не мешало, да и я был другой – я с удивлением смотрел на себя и не узнавал: как я справляюсь с парусами, как готовлюсь к шторму, как делаю навигационные расчеты. А после Covid’а желание ходить почему-то поубавилось. Все меры предосторожности делали посещение других портов сложным, а просто ходить мне надоело – мой интерес к яхте охладел так же быстро, как и зажегся. Я по привычке в начале лета спускал ее на воду и убирал обратно в середине осени, но пользовался ей редко.

Я начинаю прикидывать – с тех пор, как мы уехали из дома, прошло два часа, не больше. Смотрю новости, да, так и есть, везде пишут, что эвакуация должна закончиться через четыре часа. До Бостона на яхте за это время я, конечно, не дойду, слишком далеко, но мне же в Бостон и не обязательно. Смотрю карту, прямо через залив находится город Плимут, здесь, конечно, каждый город назван в честь какого-нибудь города Южной Англии, с фантазией у первых поселенцев было сложно. До Плимута расстояние по прямой 22,5 морских мили, это значит, что, чтобы мне их пройти за четыре часа, а скорее всего четыре часа они дают с запасом, мне нужно идти со средней скоростью не меньше шести узлов. Я выхожу и смотрю на море – ветер шумит в верхушках сосен, громоздящиеся над горизонтом облака предвещают его дальнейшее усиление, но не до шторма, про шторм написали бы. Ветер попутный, или почти попутный, бакштаг – это еще и быстрее. Я когда-то выжимал из Sirocco восемь узлов, при таком ветре семь получится точно. Да, думаю я, должно получиться.

Спускаюсь по дорожке к заливу, таща на себе надувную лодку, и лодка с брызгами плюхается в воду. Несколько взмахов весел – и я уже у кормы яхты. Перелезаю через релинг, втаскиваю за собой лодку. На яхте все цело, нетронуто, она как будто давно истосковалась по дальнему походу. Переодеваюсь в непромокаемый костюм, проверяю такелаж, вспоминаю, как в яхтенной школе учили правилу 7P: Proper Planning and Preparation Prevent Pretty Poor Performance[98], нет, вроде все нормально. Мотор заводится, урча, я выбираю якорную цепь, ставлю рукоятку в положение «Вперед», и Sirocco послушно идет в предзакатное море, я вижу, как удаляется берег, наш дом с парящей «палубой» темнеет на фоне заходящего солнца и мрачнеющего в сумерках неба. С востока наступает темнота и цунами. Отойдя метров на двести, я глушу двигатель и начинаю поднимать грот. Узловатые пальцы не слушаются, сил, чтобы крутить лебедку, нет, возраст, что ли, берет свое? Наконец я понимаю, что застрял фал грота, освобождаю его, пытаюсь поднять еще раз, вот теперь он идет лучше и, ура, поднят. Грот хлопает на ветру, ветер свистит в штагах, и я снова чувствую себя молодым. Интересно, думаю я, если была бы возможность написать письмо обратно в молодость, в девяносто третий год, когда мы поженились с Мариной, то что бы я себе написал? Я написал бы, отвечаю я сам себе, что нельзя предавать друзей. Не надо расставаться с любимыми. Не надо бояться. Жить. Жить – лучше, чем не жить. И любить еще. Все проходит, дома рушатся под ударами цунами, деньги появляются и исчезают, а любовь остается. Я ничего не боюсь, меня больше не мучает картинка Нью-Йорка под водой, я люблю Марину… и Кристину… неважно, что она мне не дочка, и еще люблю Володю, и Дэйва, и всех тех, с кем свела меня судьба, я надеюсь, что моя жизнь делает их жизнь хоть чуточку лучше и тем самым имеет какой-то смысл. Stairway to Heaven, лестница в небо, вспоминается из прошлого. Глупость какая, смеюсь сам над собой, особенно сейчас, посреди штормового залива, на фоне надвигающегося цунами! Любовь – вот настоящая лестница в небо, и больше ничего.

Распутываю геную, укрепляю наветренный бакштаг, скованные руки опять не слушаются, да и черт с ними. Свежий ветер наполняет парус, яхта набирает скорость, одна в пустом заливе. Пять узлов, шесть, семь, восемь, уже восемь с половиной. В отличие от океана, в заливе волны невысокие, и яхта почти скользит по его поверхности. Взгляд падает внутрь каюты, где на диване стоит сумка с Марининым паспортом, и уверенность во мне крепнет. «It’s all going to be fine at the end, – как говорила Марина, или это я говорил, уже и не помню, какая разница. – If it’s not fine, it’s not the end then».

«Я знаю – смерти нет», – думаю я и беру курс на Плимут. Смерти нет, просто закрывается одна глава книги и начинается другая. И в этой главе будет новая, еще не прожитая жизнь, исполненная любви и смысла, и смерть над ней будет не властна.

На почерневшем небе высыпают первые звезды. Яхта скользит при попутном ветре среди невысоких волн залива, и ветер сдувает пену с их барашков. «Я знаю – смерти нет», – повторяю я и чувствую, что улыбаюсь.

Москва, 5 мая 2019 года

Я просыпаюсь… Сквозь полузакрытые веки, еще не в реальности, но уже и не во сне, я вижу, как утренний свет сочится сквозь белесые жалюзи, наполняет собой комнату, и в нем плавают одинокие предметы, как обломки кораблекрушения в океане. Потом из этого тумана постепенно проступают знакомые очертания, в детстве мы с отцом так проявляли фотографии в ванной при красном свете. Я выныриваю из черной пустоты сна в залитое ярким солнечным светом пространство комнаты, я не хочу туда, там, где свет, мне хочется обратно – в черную пустоту, где не снятся