Лестница в небо. Сон Беатриче - Антон Евгеньевич Порядин

посадочный талон, на экране загорается зеленый свет и открываются двери. Прекрасная работа для робота. Интересно, что будет, когда я приложу свой талон? Экран взорвется красным, завизжат сирены и со всех сторон побегут эфэсбешники? Я снова чувствую этот липкий страх, волна пустоты поднимается внутри, пустота в теле, пустота в ушах, пустота в голове, нужно сделать еще одно движение – и будь что будет, пусть уж скорее, я делаю шаг, обреченно подношу талон к сканеру, и… ничего не происходит. Загорается зеленый свет, открываются двери, уставший бесцветный человек, похожий на робота, ставит мне на посадочный талон штамп. Неужели все? Неужели получилось? Я иду дальше по коридору, сам не веря своей удаче – неужели это все, я на свободе, – и Москва, и ФСБ и вызовы в прокуратуру скоро останутся в прошлом, как ночной кошмар. Ну не могут они мне простить перевод тех двадцати миллионов на швейцарские счета, ну и черт с ними. Мы, мол, типа, так не договаривались. Это уже нерелевантно – кто как договаривался. Миллионы там, я тоже там буду скоро, вот отсижусь в Мурманске – и все. Мелькает мысль о Володе, но я гоню ее прочь, это все в прошлом и тоже нерелевантно.

В третий раз звонит телефон, на этот раз я отвечаю.

– Мама, – говорю, – я в аэропорту, лечу в Мурманск. По делу. Позвоню тебе оттуда.

– Сегодня ведь годовщина смерти па… – пытается успеть произнести мама, но я обрываю ее.

– Знаю. Мне надо идти. Я перезвоню позже.

И нажимаю отбой.

Что-то Карен не пишет. Удалось ему перевести деньги или нет? Хотя сегодня воскресенье, банки не работают. Ну ладно, по прилету в Мурманск теперь узнаю.

Я не иду в бизнес-зал, чем меньше обо мне будут знать, тем лучше, просто стою в широком коридоре и смотрю в окно на самолеты, они движутся по летному полю, как символ свободы по ту сторону окна, свобода так близко, нужно сделать последний шаг. На недавно безупречно ясном небе набухает грозовая туча с темными рваными краями и, похоже, движется прямо на нас. Странно, такой ясный день – и вдруг грозовая туча… Откуда она взялась?

Очень хочется выпить, жутко хочется выпить и забыться до самого Мурманска, чтобы быстрее все закончилось; по-видимому, то же желание испытывает страус, пряча голову в песок. Я подхожу к единственному питейному заведению – пивному бару, спрашиваю барменшу – такую тупенькую блондиночку с челкой, как же меня бесят эти тупые взгляды, за последнее время, мне кажется, вся страна отупела, и спрашиваю:

– Можно бокал вина?

– Вам какое: белое или красное, – отвечает она, рассматривая меня сусальными глазками.

– Белое какое у вас? – спрашиваю.

– Откуда я знаю какое, – раздраженно говорит она. – «Белое сухое» написано.

– Хорошо, – я пытаюсь быть спокойным. – Два бокала белого, пожалуйста.

Вино оказывается дешевым столовым испанским вариантом, но мне все равно. Я выпиваю два бокала чуть ли не залпом один за другим, и наступает облегчение.

Вот и все, думаю я, и меня снова охватывает та самая радость ученика, которого не спросили, как на перекрестке на Садовом кольце сегодняшним утром. Страх, парализующий меня все эти дни, да что там – все последние годы, растворяется, исчезает, и я пьянею не от вина, а от того, что сердце рвется ввысь и страх его больше не сковывает. Надо же, как удачно все получилось, ну совсем без задоринки все прошло! «Не слишком ли просто все?» – спрашивает во мне кто-то, но я оставляю этот вопрос без ответа и заказываю еще один бокал. В это время объявляют посадку на Мурманск, я опрокидываю в себя вино, выхожу из бара, иду к выходу на посадку как сомнамбула, хочется позвонить Марине, но там раннее утро, зачем ее будить, хочется кричать – я вырвался, я свободен наконец-то! Коридор аэропорта простирается впереди меня взлетной полосой, ведущей к свободе. «Начинается новая глава, и для того, чтобы она началась, старая глава должна закрыться», – думаю я. Вот и пройден последний рубеж – проверка перед посадкой в самолет. Я прохожу к своему месту в хвосте и устраиваюсь поудобнее около окна. Какой-то неправильный самолет, я привык летать на боингах или эйрбасах, а это явно не то, все здесь не так, ну да ладно. В иллюминатор видно, как тяжелая туча, еще недавно двигающаяся в сторону аэропорта, изменила траекторию и висит теперь на западе, в стороне Зеленограда прямо по направлению взлета самолета, наверное, там гроза. Похоже, что мы будем взлетать через грозу. Самолет заводит двигатели и отъезжает от трапа.

Дикая усталость внезапно наваливается мне на веки. Я закрываю глаза, и происходит что-то странное: передо мной запускается калейдоскоп картинок из далекого прошлого, – я вижу себя в детстве, играющего возле только что растаявшей лужи на мартовских каникулах, прыгающего через ступеньки лестницы в парадной по дороге в школу, я как будто бы впервые вижу Марину, ее тоненькую фигурку в огромной зале дома на Мойке и целую ее замерзшие руки мартовской петербуржской ночью. А потом в темноте выплывает из мрака портрет Юрия Петровича, он висит в отдалении, до него ни дотронуться, ни убрать, и напротив него выплывает портрет Володи, совсем свежий, краска не засохла еще. Володя и Юрий Петрович смотрят на меня без укора, без сожаления, мы втроем понимаем, что нам всем уже больше нечего друг другу сказать. Я пытаюсь открыть глаза, но веки как будто залиты свинцом, не поддаются, и я вынужден остаться наедине с этими портретами, и глаз не отвести, как ни хотелось бы. Наконец самолет выруливает на взлетную полосу, двигатели ревут перед взлетом, портреты наконец-то исчезают, картинки из прошлого тоже заканчиваются, а вместо них я вижу какие-то другие картинки, словно воспоминания о будущей жизни. Вижу город с красными черепичными крышами и шпилями церквей, я будто лечу над ним, над его готическим собором, над замком, зубья стен которого в виде ласточкиных хвостов напоминают зубцы стен Кремля, над парком и триумфальной аркой и дальше, туда, где простираются изумительной красоты озера и горы, я парю над снежными шапками гор. Потом картинка меняется, и я вижу яхточку – одну посреди бурного залива или океана, она целеустремленно несется по волнам на фоне темнеющего неба, мне даже кажется, я знаю, как она называется, по-моему – Sirocco. Сверху я вижу то, что недоступно яхточке – дальний берег, и что-то подсказывает мне, что она обязательно до него дойдет. Быстро проносятся мимо соседние самолеты, внезапно ставшее игрушечным здание аэропорта, и мы взлетаем, нос самолета отрывается от земли, он взмывает высоко, пробивая