На этой планете взрослых нет - Даша Охоцимская

Мы обнялись, и я почувствовала запах табака, кожи и почему-то инжира. «Хорошо, что ты живой», – добавила я. Оттянула рукава свитера до середины ладони, развернулась и шагнула к метро.

Отец стоял посередине тротуара, и я чувствовала, что он смотрит на меня.

«Сань, ты меня любишь?» – заорал отец на всю улицу.

Я ничего не сказала. Я просто ушла.

* * *

Мне двадцать девять. Казалось, что ковид закончился и мир обязан удержаться в равновесии. Зимой я поехала в командировку в крупный немецкий город, на этот раз я работала в стартапе. Мне сняли гостиницу, и я лежала на чистых накрахмаленных простынях, щелкала по кнопкам на пульте вместо того, чтобы постараться уснуть. Случайно я наткнулась на один из каналов, где мужчины в серых костюмах кричали по-русски и угрожали навести порядок. Через неделю я собиралась лететь в Москву на мамин день рождения, и сердце наполнилось липкой тревогой. Верить в то, что они говорят, мне не хотелось – эти срывающиеся крики лились из телевизора десятилетиями, сил не хватит в них вслушиваться. Утром я проснулась до будильника, засунула зубную щетку в рот, открыла телефон и на мгновение забыла, как дышать и как читать. Люди в костюмах знали, о чем говорят.

Я вышла из гостиницы и направилась к офису по пустой улице. Февральский ветер неуютно забирался в рукава пальто, улица почему-то была пустая. Я оглянулась вокруг – здесь все выглядело, как и вчера: пустые пивные бутылки ждали под урнами на столбах, продавец шпети[7] курил на скамейке, пустые стаканчики, мусор – все лежало как будто на своем месте, а я шла и думала, как много людей знает или не знает, в каком мире мы сегодня проснулись.

Я позвонила маме и сказала, что, кажется, на ее день рождения приехать не удастся. Она сказала: «Это скоро все закончится, вот увидишь».

Я подумала: «Это никогда не закончится» и положила трубку.

* * *

За день до нашего путешествия к деду отец предупредил меня, чтобы я взяла с собой обувь, которую не жалко, и дождевик, обещали ливень. С утра я проверила прогноз погоды – солнечно, без осадков, плюс двадцать три.

Мы вышли с кладбища к станции, и отец закурил на ходу. На мое пальто опустилось несколько капель. Лужи покрывались мелкой рябью. «Вроде бы дождь не обещали сегодня?» – спросила я. «Да, я тоже утром смотрел, не было», – ответил отец и щелчком выбил остатки горящего табака из бычка.

По дороге он рассказал, как в Непале учил местных английскому языку, хотя сам его плохо знал. «Открыл ютуб, – сказал отец. – Да и получилось как-то». На платформе он снова закурил. Голос из динамика предупредил о штрафе в полторы тысячи рублей. Мы сели в электричку, и я поставила песню «It's the End of The World».

«Это я тебе показал?» – спросил отец.

Я кивнула.

«Как трогательно», – сказал он и смутился.

И тогда смутилась я.

«Сань, – отец повернулся ко мне, – тут такое дело. Я тут… Скоро уйду, наверное».

«Ты что, помирать собрался?»

«Понимаешь… там… короче! Комиссию я уже прошел. Осталось только подписать контракт».

Я не смогла на него посмотреть. За окном деревья слились в одну зеленую полоску.

«Зачем?» – севшим голосом спросила я.

«Понимаешь, Сань, я тут думал уволиться из яхт-клуба своего и на Эльбрус поехать инструктором, но там копейки платят. Тысяч тридцать-пятьдесят. В промышленные альпинисты думал пойти, да по возрасту уже не прохожу. А тут и деньги хорошие, и, ну это, мне не хватает адреналина, – отец виновато улыбнулся, как будто он не имеет к этому отношения. – Надоело в лодках копаться, работаю без выходных. Тошно мне».

Мама всегда говорила: «Твой отец может быть каким угодно, конечно, но он – хороший человек». Отец продолжал говорить что-то еще, что-то о том, что наступил момент, когда он нужен Родине, – а где ты был все те разы, когда был так нужен мне?

Как-то мы с бабулей шли из музыкальной школы, мне, наверное, было лет шесть, и по дороге мы встретили подростков, которые что-то жгли. Бабушка тянула меня за руку: Давай, пойдем, а я не могла оторваться от их действа. В районе живота резко потеплело. Одна из искр отлетела на мою пуховую куртку, и ее край охватило рыжее пламя. Бабушка сбила огонь то ли снегом, то ли своим пальто, окатила подростков мощной комбинацией матерных слов, взяла меня за руку и отвела домой, как ни в чем не бывало.

И вот я еду рядом с отцом, который на один день повел себя, как любящий родитель, способный проявить близость. Анни Эрно писала, что ее мать с деменцией – это девочка, которая никогда не вырастет, так и мой отец – это подросток, закупоренный в уставшем теле шестидесятидвухлетнего мужчины. И этот подросток смотрит на меня моими же детскими глазами, нарочно трясет надо мной рыжими искрами, куртка вспыхивает на мне и горит, горит, горит. Мне больше не шесть, мне двадцать девять. Отец разводит руками с виноватой улыбкой, и рядом нет ни бабушки, ни снега.

Я вспомнила, как девять лет назад мы оба собирались уезжать – я в поисках взросления, отец в поисках свободы.

«Может, лучше снова эмиграция?»

«Да чего я там не видел… Я хочу уехать туда не потому, что у меня все плохо…»

«А потому, что все слишком хорошо?»

Вместо ответа отец достал телефон и, отставив его на расстояние вытянутой руки, прищурился, стараясь что-то прочитать. Раньше он никогда так не делал. Впрочем, он еще ни разу не признавался, что ему не хватает просто быть человеком, дважды отцом и пятикратным бывшим мужем. Что недостаточно запомниться талантливым архитектором, молодым скалолазом, загорелым мореплавателем. Что человек, резавший себе бедро стамеской, чтобы не попасть в армию, теперь отказывается от свободы, чтобы его запомнили героем.

Он сказал, что хочет зайти на рынок, чтобы купить маленькую колонку на велосипед и складной нож. В магазине «Всё для охоты» отец общался с продавцом на равных и увлеченно обсуждал преимущества одних ножей перед другими. Когда мы зашли купить колонку, отец устало сел на стул и достал очки, чтобы скрыть свою растерянность, – он понятия не имел, что ищет, и необходимость выбора его тяготила. «Давайте эту», – сказал он, ткнув пальцем в одну из одинаковых коробочек. Отец долго искал наличные, потом пересчитывал их и