сразу скользнул к адресату письма.
Людгер. Моего отца звали Людгер.
Я вынула письмо из конверта. Оно было от страховой компании.
И теперь у меня было не только имя, но и дата рождения. Моя мать, я и мой отец. Лето, Осень и Зима. Мой отец родился в феврале. Ему было пятьдесят шесть лет. Он был почти на двадцать лет старше моей матери. Я вернула письмо в конверт и положила его на то же место, где оно лежало.
Потом в прихожей я поднялась по лестнице, но дальше хода не было. В потолке был запертый люк. Кажется, это была единственная закрытая дверь на всём участке. Я принесла стул, встала на него и присмотрелась к замку. Это был цифровой замок. Я знала, что люди чаще всего не особенно изобретательны. На велосипеде Леи тоже был такой, и код от него был 1234. Его я и попробовала первым. Не сработал. Тогда я попробовала код в обратной последовательности. Не сработало. Следующим я попробовала дату рождения моего отца. Не сработало. Тогда я попробовала дату рождения моей матери. Замок открылся. Я потянула люк вниз и поставила стремянку. Всё дело заняло у меня не больше четырёх минут.
На какое-то мгновение я замерла под чёрной дырой. Я подумала о шорохах, которые слышала вчера. Может, то были не мыши, а крысы. Я знала, что крысы могут сожрать человека, когда голодны. Но потом я всё-таки поднялась на последние ступеньки. Наверху я нашарила выключатель. С кровли свисала лампочка накаливания и погружала всё пространство в желтоватый свет. Чердак был пыльный и довольно пустой. Стояло несколько предметов мебели. Между шкафом и четырьмя стульями я обнаружила кровать-качалку. Её белая древесина была безупречной. Я осторожно толкнула кроватку. Она закачалась беззвучно.
Я представила мою мать у этой кроватки, как она нашёптывала: «Тс-тс-тс». Я услышала, как она пела колыбельную. Попыталась представить себе, что когда-то в этой кроватке лежала я.
Рядом с кроваткой лежал чемодан – на нём стопка журналов. Он выглядел как реквизит для очень старого фильма. Вероятно, подумала я, в нём хранится старая одежда, или видеокассеты, или что-то ещё.
Я чуть было не прошла мимо него.
Но когда я открыла чемодан, там была не одежда и не видеокассеты. Когда я подняла крышку, мне улыбнулась моя мать.
Я знала, что нашла нечто такое, что меня не касалось. Что это, должно быть, касалось только моих родителей. Но я не могла удержаться. Там были дюжины рисунков, и я рассматривала их каждый по отдельности.
Моя мать будто оживала у меня в руках. Рисунки были очень точные, фотографически точные, только ещё лучше. Я не знала точно, в чём была причина. Казалось, дух моей матери проскользнул в бумагу.
Я рассматривала маленькую родинку у неё на лбу. Она походила на миниатюрную версию Италии. Я подносила бумагу прямо к лицу, прислонялась лбом к её лбу и заглядывала ей в глаза. Я водила указательным пальцем по её полным губам, которые мне так хотелось бы унаследовать.
Были ещё несколько рисунков, на которых на моей матери не было одежды. Я быстро их убрала. Когда я выбралась с чердака, я установила на цифровом замке первоначальные цифры. Я же была не дура. Кто вешает цифровой замок на люк чердака, тот следит за такими деталями.
Я ещё раз вернулась на кухню. Только теперь я заметила там горшок с мясом по-мексикански: в остром соусе с красным перцем и фасолью, «чили кэн карне». Я набрала себе немного в пластиковый контейнер, который нашла в шкафу, и прихватила столовую ложку. Этот «чили» был страшно вкусный, хотя и холодный. После еды я залегла на матрац и сыграла сама с собой в «мау-мау». Карты я нашла в одной из коробок.
Была бы здесь моя мать, она бы спросила:
– И не жалко тебе тратить время на это? Ничего лучшего не приходит в голову?
Была бы здесь Лея, она бы показала мне, как при помощи карт открывать запертые двери.
После двух партий в «мау-мау» я сдалась. Играть самой с собой действительно было самым скучным занятием на свете. Если бы я не писала, я бы играла или спала, а потом бы слушала шум орехового дерева. Его листья шелестели на ветру, а орехи плюхались на крышу.
Иногда я разговаривала с моей матерью. Я говорила ей, например: «Ты не хотела мне ничего о нём рассказывать, и вот тебе за это». И, конечно, я размышляла о моём отце. Я думала о том, нравится он мне или нет. Я пока не могла это решить.
Я открыла свою тетрадь и начертила таблицу. В одном столбике я написала ЗА, а в другом ПРОТИВ. Такие списки почти всегда помогали.
На стороне ЗА я написала: Он умеет рисовать, любит животных, у него здоровое питание (яблоки, цельнозерновой хлеб), он аккуратный. Он не завёл себе новую семью.
На стороне ПРОТИВ я написала: Он прячет мою мать в старом чемодане, он любит лошадей, холодильник у него почти пустой, у него в доме совсем нет приятных мелочей. Может, и новой семьи у него нет, потому что он странный.
Дальше этого я не продвинулась. И захлопнула тетрадь.
39
На следующее утро мой отец ушёл из дома рано. Я только успела забраться на дерево, а он уже свернул за угол. Я уже обследовала почти весь дом, кроме подвала. Правда, я не была уверена, надо ли мне спускаться в подвал. В подвалах всегда жутковато. Уж пострашнее, чем на чердаках.
Сперва мне надо было что-нибудь съесть. Было ясно, что на питании один раз в день мне долго не продержаться. Если так пойдёт и дальше, то я смогу уместиться и под матрацем.
Записку я заметила ещё из прихожей. Мне не обязательно было заходить в кухню, чтобы увидеть, что она предназначена для меня. Никто бы не стал просто так прислонять записку к пустой вазе.
Либо вали отсюда и больше не появляйся, либо уж представься. С приветом, Л.
Я таращилась на эти слова, пока бумага не помялась у меня в пальцах. В садовом домике я бросилась ничком на матрац. Потом я раскрыла свою тетрадь. Я написала:
Ч-чёрт…
Наконец-то.
Чёрт.
Я была трусишка. Это правда. Но правдой было и то, что я не могла просто так снова уйти. Тогда всё это было бы напрасно. И если я и ненавидела какое чувство, то как раз вот
