часов! – возмущалась я.
– Да, – сказал мой отец. – Но мне сегодня вечером надо отдохнуть.
Как он только мог не хотеть разговора со мной? Как он держался – не спросить, почему я его разыскивала? Я не знала, что и сказать. Я просто оставила моего отца стоять и выбежала в прихожую.
– Что ты там делаешь? – спросил он.
– Обуваюсь, – сказала я.
– Зачем? – спросил он.
– Я иду спать.
– Только не в садовый домик. Я постелил тебе гостевую кровать, – сказал мой отец.
Комната была на втором этаже и напомнила мне мою комнату дома. Она была совсем маленькая. Письменный стол со стулом. Платяной шкаф, кровать и ночной столик помещались в ней с трудом.
Мой отец закрыл окно.
– Поговорим завтра, – сказал он. И ушёл.
Я думала, что мой отец, вероятно, относится к типу «завтра-тоже-будет-день». Я не знала, нравится мне это или нет. Моя мать и я были скорее типа «завтра-я-может-умру».
Я села на кровать и натянула одеяло на ноги. Оно было такое тяжёлое, что мне понадобились для этого обе руки. Я ещё никогда не лежала под таким тяжёлым одеялом.
Может, причина была в нём, а может, в море. Мне с кровати было его видно. И я совершенно успокоилась.
В этот вечер я вставала ещё только два раза.
Я перенесла свои вещи из садового домика к себе в комнату. И принесла из кухни стакан воды.
Отец мне по дороге не встретился. Он скрывался где-то в глубине этого огромного дома.
40
На следующее утро мой отец уже накрыл стол, когда я спустилась вниз. И как раз жарил яичницу.
– Хорошо спала? – спросил он.
Я кивнула. Спала я крепко и ничего не видела во сне. По крайней мере, ничего не помнила, что было почти одно и то же.
– Ты какую яичницу любишь?
Я не поняла вопроса.
– Обжаренную с обеих сторон? Желток жидкий или твёрдый?
– А как вкуснее? – спросила я.
– Я свой ем жидким.
– Окей, тогда и мне такой.
Отец взял тарелку и выгрузил на неё два яйца. Потом он сел и намазал свою половинку булочки маслом и вареньем.
– Ты когда-нибудь ела варенье из облепихи?
Я отрицательно помотала головой. Он подал мне булочку, и я её надкусила. Варенье было сладкое и кислое одновременно.
– Билли, – спросил он наконец. – Как ты здесь очутилась? Что с твоей матерью?
– Я хотела с тобой познакомиться. Но сперва мне пришлось тебя выследить. Поэтому я пробралась в твой садовый домик, а затем проникла в дом.
– Твоя мать знает, что ты здесь?
Я сделала глубокий вдох. И потом просто сказала:
– Она умерла.
Я могла видеть, как взорвалась бомба.
Мой отец отложил нож на тарелку. Рука у него дрожала. Серебро ударилось о фарфор, и раздался тихий звон.
Я рассказала о моей бабушке и о ссоре. Рассказала, как моя мать упала, и про больницу. Остальное я опустила.
Пока я рассказывала, произошло нечто странное. Больно было уже не так, как в последний раз в кухне у госпожи Крузе.
Когда я закончила, мой отец закрыл лицо руками. Он просто сидел и не двигался. И довольно нескоро он снова поднял взгляд. Глаза у него покраснели, но оставались сухими. Моя мать мне как-то говорила, что некоторые люди плачут внутрь себя.
– Мне очень жаль, – сказал мой отец, не глядя на меня при этом. – Я очень любил её.
Мне показалось, что он говорил это самому себе. Я подумала о рисунках, которые он делал с моей матери, и я знала, что это правда. Теперь я сердилась на себя, что не взяла ни одного рисунка, чтобы потом повесить у себя в комнате.
– Но тогда почему ты нас оставил?
Теперь мой отец посмотрел на меня, не мигая:
– Так тебе сказала мать?
– Да.
– Я вас не оставлял. Это твоя мать оставила меня.
В животе у меня заурчало.
– Я сделал ей предложение выйти за меня. И вскоре после этого она ушла. Просто так. Это было двенадцать лет назад.
Я хотела спросить, почему моя мать его покинула. Почему он меня никогда не искал.
Но мой отец положил себе на хлеб остывшую яичницу и надкусил. Посмотрел в окно и сказал с полным ртом:
– Сегодня будет сухо.
Тут мне стало ясно, что сегодня я из него больше ничего не вытяну. Я видела, как мой отец замкнулся, но пока что не знала кода, который бы его открыл.
После завтрака он снова ушёл, как и поступал в последние дни.
– Я вернусь часа через три, – сказал он. На шее у него болтался бинокль, одет он был в те же тёмно-зелёные брюки. Они лоснились, как будто были мокрые.
– А куда ты идёшь? – спросила я.
– К птицам, – сказал мой отец.
– К каким?
– О, их очень много разных. Может, увижу полевого луня.
Я понятия не имела, о чём говорил мой отец. Но я знала, что не смогу целый день сидеть в кухне и выглядывать из окна.
– А можно мне с тобой?
Мой отец так и застыл посреди движения. Выглядело так, будто кто-то им управлял и вдруг по ошибке нажал кнопку паузы. Я уже как раз хотела отменить свою просьбу, как он сказал:
– Тебе понадобится другая обувь. У тебя есть непромокаемые ботинки?
Я посмотрела на свои ступни. Мои кроссовки когда-то были белыми. Теперь они стали коричнево-серыми, а на левом разошёлся шов.
– Нет, – сказала я.
– Момент, – сказал мой отец.
Через несколько минут он вернулся с парой резиновых сапог и толстыми носками. Они прекрасно мне подошли. Я подумала: не моя ли мать когда-то носила эти сапоги. Но спрашивать я не стала.
Я провела здесь всего пару дней, но уже кое-что освоила: что ветер дует всегда, вопрос может быть лишь один: насколько сильно. Я натянула на голову капюшон своего худи. Но как только мы вышли за дверь, его сдуло назад.
– Как штормит сегодня, – сказала я.
– Не-е, – сказал мой отец. – Всего-то чуть-чуть. – Он оглядел меня: – Тебе понадобится другая одежда. С этим городским барахлом далеко не уйдёшь.
Я молчала. Я понятия не имела, знал ли он, что я не могла себе позволить новую одежду. Но, наверное, он это увидел по мне.
– Нам придётся зайти к Свантье, – сказал мой отец.
– А кто это, Свантье?
– У неё тут магазин, она продаёт туристам куртки и непромокаемые штаны.
– Только туристам? – спросила я.
– Нет, конечно, кому угодно. Но местные, островные тут рождаются сразу в функциональной одежде. – Левый уголок
