class="p1">Санию Анвар знал с самого детства. Их дома стояли друг напротив друга, и дети часто играли вместе. Совсем другими глазами он посмотрел на нее лишь тогда, когда она, отучившись в городе, приехала в родную деревню работать.
Их трудно было увидеть теперь порознь. В сельской библиотеке ли, в клубе ли на танцах, на покосе ли или прополке свеклы – всюду, где могли, они были вместе. Строгие родители Сании с неодобрением смотрели на общение дочери с молодыми людьми, поэтому чаще всего им приходилось скрываться и видеться тайком. Анвар знал – вот та единственная, кто станет его женой.
Свадьбу собирались делать осенью, в конце сентября… Но одним августовским утром Анвар проснулся от женских криков, доносящихся из кухни.
– Сария, не кричи, объясни толком, что случилось! – услышал он испуганный голос матери. И с изумлением понял, что кричит на кухне сейчас мать его возлюбленной.
– Как же, объясню сейчас! Конечно объясню! – кричала, распаляясь все больше, женщина. – Где твой щенок? Дай пройти! Нечего тут закрываться! Зови своего сына сюда! Я его заставлю носом землю рыть – за то что дочь мою унизил и в грязь нашу семью втоптал! О, позор какой, позор!
– Да что случилось?! – взвыла мать. – Перестань кликушничать! Говори, что мой сын натворил? На-ка вот, выпей воды.
Затем послышался звук придвигаемого стула и тяжелые рыдания Сарии. Замерев от ужаса за печкой, объединяющей кухню и маленькую горницу, он ждал ответа.
– Вчера баню топили, – убитым голосом начала Сария. – Ну, сначала мы со стариком, потом дети. Сания самой последней пошла. Она всегда последней ходит – потом стирает долго. Вот я и пошла ей сказать, чтобы полотенца для стирки отнести… – И старуха снова принялась рыдать, повторяя про себя «Ой, позор какой!».
– И что же? – поторопила ее мать Анвара.
– Захожу в баню, смотрю, – Сария тяжело всхлипнула, – а у нее пузо до носа уж доросло! Я так и села! Батюшки мои, думаю, как же это я не заметила?! Спрашиваю – кто? Ну а она сразу говорит: он жениться обещал! Ну так вот! Пусть сегодня же сынок твой сватов ведет! Надобно теперь грех этот прикрыть!
– Анвар! – выкрикнула мать, но он уже и сам, полный решимости, вышел из горницы и встал прямо перед Сарией, глядя ей в глаза.
– Я не знал этого, клянусь вам. Мы собирались пожениться и хотели скоро сообщить, – начал он, но старуха вскочила, вцепилась ему в волосы и потащила за собой из дома. Мать, беспомощно вскидывая руки, бежала рядом:
– Ну зачем же так, Сария? Не надо детей позорить! Мы ведь не отказываемся! Анвар, скажи! Сегодня же отправим сватов, свадьбу сыграем! Да мы только рады будем, давно мечтали о том, что наши семьи когда-нибудь породнятся! Да отпусти же ты!
То ли хватка старухи была железной, то ли Анвар не особенно сопротивлялся, но старуха привела его в дом и втолкнула в комнату на пол. В углу он, оглядевшись, заметил Санию. Она сидела словно тень, опустив голову и не откликнулась, когда он позвал ее.
– Сания, почему ты молчишь, Сания? Скажи мне что-нибудь! Что с тобой, милая моя? Что… что они с тобой сделали?! Вы что с ней сделали?!
Взгляд Сании был пугающе пустым и безучастным. Он тряс ее за плечи, говорил ласковые слова, умолял ответить, плакал и смеялся – она все молчала.
Лишь спустя годы от сестры Сании он узнал, что в ту ночь разгневанный отец сурово наказал дочь, заставив ее до утра молиться и просить прощения за свой грех. С криком «Опозорила меня на всю деревню, как жить мне теперь?» он оттаскал ее за косы, а когда рассвело, сказал: «Иди к тому, от кого нагуляла». Она кинулась ему в ноги – он оттолкнул ее, как собаку, и вышел.
Счастливая и веселая церемония прихода сватов обернулась в доме Мирасовых трагедией и больше походила на похороны. Невеста за все время не вымолвила ни слова и даже ни разу не улыбнулась. Лишь один раз подняла она на Анвара взгляд – полный упрека, как ему показалось, и снова опустила его. Подавленный и ощущавший свою вину, Анвар сидел и слушал разговоры отцов двух семейств. Было много напряжения, недовольств и обвинений в неблагодарности, но сам он был готов вынести все, лишь бы…
В назначенный для свадьбы день, когда столы уже ломились от угощений, а на кухне варился наваристый бульон из разных сортов мяса и пекся сладкий пирог с изюмом и рисом, грянул гром. Невесты не оказалось в комнате. Впрочем, в доме и во дворе ее тоже не было.
Искали Санию три дня и три ночи. Анвар за это время поседел от горя и был готов на все, лишь бы она нашлась живой и здоровой. Но чуда не случилось.
Ее нашли на четвертые сутки. В белом свадебном платье, обтянувшем живот, и в белом же платке. Черты ее прекрасного лица почти не изменились, лишь на лице поселилась навсегда эта ее милая, немного виноватая улыбка.
Такой он ее и запомнил на всю жизнь. И находил знакомые черты в чертах старшей сестры – старой некрасивой Танзили, на которой женился, ощущая перед семейством Мирасовых свою тяжкую вину. Но этот брак никому не смог принести счастья.
– Старик виноват – это из-за него она в реку кинулась, – говорили в деревне. Но такие разговоры не могли, конечно, вернуть Санию.
– Сания! – снова сказал он шепотом, ощущая прикосновение на своей щеке. В порыве ветра четко услышал он нежный девичий смех. Он положил ладонь на траву рядом с собой – трава была теплой, словно там кто-то сидел.
«Дур-рак», – обругал он себя в очередной раз. Тяжело поднявшись, он пошел в сторону дома. Танзиля, наверное, волнуется…
Глава 58
Лизавета изменилась. Похожая на оголодавшую уличную кошку с отчаянным диким взглядом, она так же жадно, как кошка в рыбную голову, цеплялась за Малинина. Идея родить ребенка от любимого превращалась в настоящую идею фикс. Она хитрила. Но Малинин не терял контроля над собой ни на секунду и был чрезвычайно осторожен.
Об этих отношениях знало все поселение. Лизавете завидовали, ее осуждали, в глаза и за глаза награждали не самыми лестными эпитетами – ей было все безразлично. Даже письма матери не вызывали в ней прежней досады.
«Пропала ты совсем, Лизавета, не пишешь матери ничего. Обижаешься, наверно, за мои слова. А ведь я тебе добра всегда хотела. Чтобы вы все – и ты, и Никитка, и Юрочка с семьей, – чтобы все жили хорошо и достойно. Чтобы не хуже других. Я ли тебе не говорила, что выше головы своей не прыгнешь? А таперича чего вышло? Хорошо вышло разве? И сама в неволе, и брата туда же затянула!»
Закусив губу, Лизавета читала материнское письмо. Пару месяцев она ничего не отвечала матери и даже совсем не думала о ней. Строки эти, написанные неровным птичьим почерком с угловатыми буквами, она знала наизусть – слова, как правило, были одни и те же.
Вот только поверх набивших оскомину слов тянулись сегодня черные каракули. Стараясь быть сдержанной, Катерина Ивановна зачеркнула часть написанного, но Лизавета, прижимая лист к оконному стеклу, разобрала все до последнего слова.
«…Уж
