снилась ей всегда только душными летними ночами.
Как бы хотела Танзиля перестать видеть сны! Что только ни делала она, чтобы не просыпаться в ужасе от реальности этих видений: истязала себя днем физической работой, чтобы спалось крепче; оставляла на ночь открытым небольшое окно; укладывалась только на правый бок, а не на спину; шептала на сон грядущий молитвы – все было напрасно. Сания неизменно приходила к ней. В длинном белом одеянии сестра осуждающе указывала на нее, Танзилю, рукой и шептала из-под скрывавшего лицо платка: «Это ты, я знаю, это ты!» Просыпалась Танзиля всегда на том месте, когда Сания тянула к ней свои длинные ледяные руки, чтобы обнять…
Легкие шторы на восточном окне уже пропускали молочно-голубоватый свет – близился час рассвета. Пытаясь унять дрожь бешено колотившегося сердца, Танзиля пошарила рукой вокруг себя и нахмурилась: Анвара не было рядом.
Танзиля на цыпочках прокралась на веранду. Свежий ночной воздух беспрепятственно проникал через распахнутую дверь в дом. Железная кровать на веранде была пуста. Неужели?..
Муж спал на улице у дома, на узенькой деревянной скамье, под перемигивающимися звездами. С облегчением переведя дух, Танзиля потрясла мужа за плечо:
– Анвар! Вставай! Иди в дом!
Бурча себе что-то спросонья под нос, Анвар тяжело поднялся и поплелся в спальню. Слегка успокоившись, Танзиля прилегла рядом и попыталась уснуть, но сон больше не шел к ней. Так и лежала она, прислушиваясь к сопению супруга и думая о своем. Но, хоть и лежал Анвар рядом, сердце его, мысли и душа были больше недосягаемы для нее…
В пору сенокоса ее веселый муж становился угрюмым и нелюдимым. Он сторонился гостей, бывавших в их доме, словно тяготился их общением. Но вот спать отдельно от супруги – такого Танзиля не могла припомнить даже после самой крупной ссоры. Все переменилось в этом году, когда в их деревню переселилась эта змея.
Целыми днями пропадал Анвар на работе. А вечером за ужином рассказывал менявшейся в лице Танзиле о том, какая умница эта новенькая приезжая девушка. Как спорится у ней в руках любая работа, как ловко она справляется со своими обязанностями – сначала с телятами на ферме, а теперь и с пациентами.
И не было в его глазах ни тени грусти, когда он взахлеб рассказывал об этой лицемерке! Напротив, глаза его сияли восторженным ярким блеском. Старался, ох как старался Анвар, чтобы и супруга его сумела разглядеть эту девушку. Разглядеть, увидеть, подружиться.
Однако Танзиля не спешила проникаться его рассказами и не торопилась распахивать объятия для приезжей. Напротив, старалась она очернить ее, подметить личную выгоду и злой умысел в каждом ее поступке. Со временем Анвар вообще перестал надеяться на понимание и поддержку Танзили и, деликатно обходя стороной имя Алии, вообще перестал рассказывать Танзиле о делах колхоза.
Танзиля узнавала обо всем от словоохотливых соседок. Во время обеденного или вечернего чая она, прихватив половину свежеиспеченного пирога с творогом и курагой или тарелку с чак-чаком, шла в гости к «подругам».
– Ну, скоро и зайцы из леса людей лечить будут, – подначивала она соседей, сворачивая на свою излюбленную тему. – Раз уж простая телятница теперь в белом халате сидит!
– Вроде училась она, – слышались в ответ робкие голоса – возражать Танзиле было себе дороже.
– Училась! Что же не пригодилась там, где училась? Зачем сюда приехала? – гнула свое Танзиля. – Люди вон все в город рвутся, а эту что сюда привело? Нет, тут что-то нечисто, скажу я вам! Это Анвара моего лицемерка эта может вокруг пальца обвести, но не меня! Не просто так она здесь очутилась! И я выясню, чего бы мне это ни стоило!
– Зря ты так, Танзиля, – не умела смолчать Раиля. – Хорошо работает она, старушки довольны – внимательная очень, говорят. Не грубит, как фельдшер наш, – вот от него точно доброго отношения не дождешься. А уж уколы ставит – и не чувствуешь ничего…
Танзиля презрительно посмотрела на говорившую.
– В тихом омуте черти водятся! – зловеще сказала она. – Очаровала она вас всех тут, как я погляжу. Ладно, посмотрим, что запоете, когда я на чистую воду ее выведу. А как она училась, еще проверить нужно!
И она, не допив чаю, ушла, громко хлопнув дверью напоследок. Сидевшие за столом женщины с улыбкой переглянулись.
– Чувствует Танзиля, что Анвар ее на сторону посматривает! – ехидно заметила Раиля. – Тут уж кому понравится, что муж красивой да молодой увлекся? Конечно, очернить теперь хочет ее.
– Она на прошлой неделе у старух, которые из ФАПа выходили, все выведывала, – рассмеялась Ямиля, – Говорила им в открытую: «Если плохо приняли – не надо терпеть, надо председателю рассказать».
– И что, пошел кто-нибудь?
– Да Зульфия, говорят, ходила – у нее с Алией свои счеты. Как же, та без невестки ее оставила – теперь самой приходится и сына взрослого кормить, и обстирывать, и самой свои подштанники грязные стирать!
– А Энджениса-то что, не собирается возвращаться?
– Нет, куда там! Бедняжка, натерпелась-то она сколько с этим Фаритом. Говорит, хоть человеком себя теперь чувствует! А Зульфие полезно с Фаритом пожить. Может, невестку ценить начнет!
– Ой, девочки, вы же еще главного не знаете! Он теперь у матери пенсию отнимает – мне Сария рассказала, – выдала шокирующую новость Раиля, и кумушки, поближе склонив головы друг к другу, принялись сладострастно и самозабвенно сплетничать.
Энджениса и в самом деле впервые в жизни почувствовала себя человеком – у нее появилась ответственная работа. По инициативе Алии и еще пары молодых матерей в деревне в здании старенького клуба появился детский садик. Точнее, это была всего лишь комната, в которой рядком стояли с десяток маленьких кроваток, но тем не менее молодые мамы, уходя на работу в колхоз, теперь могли быть спокойны – их дети были под присмотром Эндже.
Необходимость появления такой комнаты объяснялась очень просто – одним прекрасным летним вечером в ФАП привезли полуторагодовалого Марата, перепачканного кровью. Выяснилось, что мать, уходя на работу, оставила ребенку бутылочку с молоком, а чтобы он никуда не уполз из дому, привязала ножку к столу.
Составляя совместные письма в районную администрацию, Алия с Анваром добились обустройства сельского клуба. Отучившийся на специальных курсах в районе Нур теперь работал киномехаником, а на должность учетчика нашли другого человека.
В пришкольной библиотеке, к большому удовольствию тети Флюры, появились новые книги. У конторы были разбиты большие аккуратные клумбы с цветами.
А помолодевшая на глазах Эльза как-то призналась Алие, что хотела бы родить ребеночка. Но боится, что люди осудят и не поймут.
– Все-таки в возрасте мы уже оба, – пряча глаза, тихо говорила она. – Да и Нур – не самый здоровый в мире человек. Что люди скажут?
– Люди в любом случае что-то скажут, – мягко ответила Алия. – Не стоит пытаться всем угодить – так можно и жизнь прожить с оглядкой на других. Ты абсолютно здорова…
Не всем в деревне было по душе появление Алии, далеко не всем. Мать Фарита, Зульфия, проклинала ее за то, что та сбила с толку ее благочестивую невестку и лишила детей родного отца. Фарит поджидал удобного момента, чтобы проучить «эту негодницу». Но дальше проклятий и громких слов у этих двоих дело не продвигалось. В отличие от Танзили…
– Эй, Раиля, нет писем для меня? – окликнула она почтальона, появляясь на почте в тот момент,
