пронзает мои уши назойливым свистом. Наказание изгнанника возвращается.
«Все тебя бросают».
В груди снова нарастает боль. Ко мне подходит Оливия, говорит что-то, но я ничего не слышу. Я хочу объяснить ей, что слова умирают, не успевая долететь до меня, что тьма, которой я принадлежу, ревностно клеймит мое тело. Делаю глубокий вдох, почувствовав, что мой живот скручивается от боли. Словно мое тело отказывается быть живым: собственные органы восстают против меня. Я падаю на колени, стук привлекает внимание стоящих рядом людей. Все оборачиваются на меня, напуганные злом, которого они не могут увидеть.
«Не смотрите на меня, не смотрите на меня».
Они не могут понять то, чего не видят, поэтому пялятся на меня, как будто я животное редкого вида. Я чувствую, как рука Оливии гладит мою спину, и прихожу в ужас. Я не хочу поглотить ее, не хочу испачкать. Такое уже случалось, я запятнал человека тьмой, которая сидит во мне, я не хочу сделать это снова.
– Держись от меня подальше, – она вздрагивает от моего крика.
Тяжело дыша, я отползаю в сторону. Оливию ранят мои слова, Дерек и Сиа смотрят с беспокойством. Тьма только портит все вокруг меня, загрязняет всю радость, которую мне удается создать. Руки не перестают дрожать, я в оцепенении смотрю, как их покрывает темная кровь.
– Идгар…
Я поворачиваю голову к единственному голосу, который могу воспринять. Мама испуганно на меня смотрит, маленькими шажками подходит ко мне, как к дикому зверю, который собирается напасть на кого-нибудь. Она медленно протягивает мне руку.
Я и ее испачкаю.
Тьма начинает творить то, что я не могу контролировать. Я плотно прижимаю руки к ушам.
«Видишь, она нашла свое счастье, посмотри на ее кольцо».
Я задыхаюсь и дрожу. Испуганные взгляды присутствующих пронзают меня, я вижу только страх толпы, которая не понимает, что происходит, и презирает ту боль, которая вызвана ненастоящими ранами. Билл останавливает маму, взяв за руку. Он шепчет ей что-то, и она делает шаг назад.
«Все осуждают тебя. Даже твоя мать».
Я кладу руку на грудь и стону от боли. Чувствую, как голова взрывается от тысячи безжалостных голосов, которые вторят друг другу. «Это все твоя вина. Твоя вина».
Я бросаю последний взгляд на маму и выбегаю на улицу, на воздух. Тьма окутывает мои мысли и обостряет все чувства. Я словно безумный пианист с садистским наслаждением нажимаю именно на те клавиши, которые причиняют больше всего боли.
С каждой клавишей кровавые ноты брызжут из-под моих пальцев. С каждой нотой боль в груди усиливается. С каждой нотой дыхание перехватывает.
Голос Сии врывается в мои мысли:
– Ты сможешь вести машину в таком состоянии?
Я отхожу от нее, не давая ей возможности подойти. Раз она здесь, значит, и остальные скоро придут. Я не хочу видеть эти взгляды… никого не хочу видеть.
– Успокойся. Не буду врать, что я могу исцелить тебя несколькими словами, или самоуверенно утверждать, что у меня есть лекарство от твоей тьмы. Если даже голосовые связки оперной певицы не сработали, то ты уж точно ничего не можешь сделать. Я вызвала тебе такси, поедешь домой на нем. Постарайся не сойти с ума.
И, не говоря больше ни слова, она поворачивается и уходит. Она говорила о тьме так, будто действительно видела ее вокруг меня. И не пыталась меня препарировать. Через минуту приезжает вызванное ею такси. Я сажусь, называю свой адрес и пытаюсь взять себя в руки.
– Может, отвезти вас в больницу? Мне кажется, вам нехорошо.
Я тяжело дышу, лоб потный, лицо как у покойника. Конечно, я не похож на здорового человека. Я мотаю головой из стороны в сторону, не отрывая взгляда от окна. Последнее, что я вижу в зеркале, прежде чем закрыть глаза: Оливия стоит на обочине дороги, глядя вслед уезжающему такси. Она прижимает к груди руку, ту самую руку, которую я недавно с силой оттолкнул от себя.
Я подхожу к дому и вижу, что замок взломан, а дверь открыта. Я переступаю через порог, сердце сильно колотится. От открывшейся картины у меня кровь вскипает в жилах. Мне с трудом удалось привести в порядок хаос, творившийся в моем разуме, а теперь сюда явился еще и он.
Я сжимаю кулаки.
– Пошел вон.
– Идгар, дай мне объяснить. Я пришел только…
Я перебиваю его с горькой усмешкой.
– Только потому, что тебе нужны деньги?
Я глубоко вдыхаю. Раздражение и гнев текут по моим венам, обжигают легкие и просачиваются под кожу.
– Знаешь, отец, я никогда не просил многого. Я был таким ребенком, которому достаточно чувствовать спокойствие, чтобы быть счастливым. Мне не нужны были игрушки или машинки. Я просто хотел быть спокойным. – Я делаю небольшую паузу. – Это слишком много?
Папа чешет голову, пошатываясь из стороны в сторону.
– Слушай, я знаю, ты много страдал из-за развода, но так уж получилось. Ты уже взрослый, у тебя есть работа, своя жизнь. Разве ты не поможешь своему старику?
У него красные потухшие глаза из-за съедающей его зависимости, потребности, которую он не может контролировать. Куртка грязная, ботинки дырявые, всклокоченная неопрятная борода, желтые зубы, изо рта воняет алкоголем.
Почему… почему…
Он складывает ладони в молитвенном жесте.
– Только один раз, мне надо совсем немножко. Любая сумма. Сколько сможешь.
Как может быть отец так близко и одновременно так далеко? Почему он продолжает пачкать меня, напоминать о том зле, которое мне причинил? Как может отец утонуть в зависимости, отбросив здравый смысл?
Он кладет руку на мое плечо.
– Не дрейфь. Ты же знаешь, что я всегда рядом, мне надо совсем чуть-чуть, чтобы вернуться в форму. Обещаю, это в последний раз. Я больше не буду тебя просить, я даже… приглашу тебя на ужин.
«Как может отец…»
– Ну что? Ты же не откажешь мне?
«Как может такой отец, как он…»
Слеза стекает по моей щеке. Папа хмурится, кажется, он только сейчас замечает, как плохо я выгляжу. Он удивленно смотрит на слезу, выражающую все то горе, которое он пропустил.
«…существовать?»
– Сынок, все хорошо?
– Ты это спрашиваешь, потому что увидел, как я плачу? – Я невозмутимо вытираю слезы.
Когда Эвелина умерла, папа пристрастился к азартным играм. Он начал вкладывать все свои надежды в игру, пытаясь утопить в ней свое горе. С наглым эгоизмом он бросил все: работу, дом, рассудок, маму и меня. Я был не против, что он уволился: я и сам мог зарабатывать. Я был не против, что он ушел из дома: я сам мог приехать
