к нему, куда угодно. Я был не против, что он бросил маму, раз он ее разлюбил. Ее любил я.
«Но почему ты бросил меня? Что плохого я сделал?»
Я сбрасываю его руку с моего плеча.
– Ты являешься сюда просить у меня денег, когда тебе становится совсем невмоготу, как будто тебе не хватает той суммы, которую я посылаю каждый месяц. Да ты даже не вспоминаешь о моем существовании, пока у тебя не закончатся деньги. Я не жду, что ты вспомнишь о моем дне рождения или похвалишь мою работу… Мне будет достаточно, если ты прекратишь считать меня гребаным банкоматом, который отсчитывает тебе деньги!
Я чуть ли не начинаю кричать от злости, горечи и разочарования. Он опускает глаза.
– Я не понимаю, как ты можешь игнорировать мучения родного человека. Посмотри на меня, – я заставляю его поднять взгляд. – У меня панические атаки по три раза в день, я живу с тьмой в сердце, пуля в моей груди не перестает терзать меня.
– Я…
– Ты знаешь, что я кричу по ночам? Я просыпаюсь, думая, что я в том проклятом торговом центре, куда ты нас привел. Я постоянно чувствую, как кровь Эвелины течет по моим пальцам. Ты знаешь, что я не могу спать без пистолета под подушкой? Я боюсь, что кто-нибудь может отобрать мою жизнь. Знаешь, что я слышу голос Эвелины? Она спрашивает, где ты, и я ей все время лгу. Я говорю, что ты на работе, потому что, если я признаюсь, что ты покорился игровому автомату, подчинился деньгам… она будет страдать.
При имени Эвелины его глаза становятся влажными. Он качает головой.
– Ты знаешь, что в прошлом году я пытался убить себя? – Он отшатывается, широко раскрыв глаза. – Ты знаешь, что я и в этом году пытался? Я хотел закрыть глаза и прекратить мучения, хотел спокойно спать. Без кошмаров, без криков, без крови.
Он прижимает руки к груди, как будто мои слова острыми лезвиями могут вырезать его из болезненной зависимости, в которую он продолжает погружаться.
– Ты знаешь, что сегодня я видел, как мама надела обручальное кольцо перед своей новой семьей? Знаешь, каким никчемным и мерзким я себя чувствовал, что хотел заставить ее остаться в этой тьме? Но я этого не сделал, я отпустил ее. – Я горько смеюсь, пожимая плечами. – Я ведь уже потерял одного родителя, подумаешь, еще один.
Папа испуганно пятится, пока не упирается в стол. Он не ожидал столкнуться с таким комом страданий. Его взгляд наполнен невыносимым чувством вины. Он пытается схватиться за что-нибудь, чтобы не упасть.
– Ты всего этого не знал, да? Но не волнуйся, у меня есть твои банковские реквизиты. Я прямо сейчас перечислю то, что тебе нужно. – Я показываю на дверь. – А теперь вон из этого дома, ты не имеешь права приходить сюда. Видеть тебя не хочу. Ты просто ходячий мертвец, который не знает, как умереть. Совсем как я.
Мой отец судорожно ловит ртом воздух, пытаясь сказать что-то, но слова умирают у него на губах. Он не может выдержать мой взгляд, словно что-то разъедает его изнутри. Возможно, это остатки человечности, которые еще в нем сохранились. Что бы это ни было, у него не хватает мужества встретиться с этим. Он поворачивается и молча уходит. Убегает, как всегда, ни разу не оглянувшись, напуганный болью, которую он игнорировал слишком долго.
Я закрываю глаза и выдыхаю весь воздух из груди. Потом поворачиваюсь к двери, чтобы закрыть ее, и вижу, что у крыльца стоит Оливия. По ее взволнованному взгляду я тут же понимаю, что она слышала все от начала и до самого конца. Но, в отличие от папы, она не убегает.
Она подходит ко мне.
– Ты забыл свою сумку. Можно войти?
– Не знаю… а ты правда этого хочешь? Здесь нет ничего приятного.
Молчания Оливии достаточно, чтобы понять: она тоже боится. Кто добровольно согласится войти в зловещий мир тьмы? Кто захочет погрузиться в такой хаос? Я провожу ладонью по щекам, стирая следы слез. Ставлю на место стул, который сбил папа, когда убегал.
Оливия заходит и закрывает за собой дверь.
– А кто сказал, что мне нужно приятное?
Мелодия ее голоса стирает тишину. Как и говорила Сиа: волшебное пение русалочки.
Глава 17
Однажды мудреца спросили, у какого человека самое чистое сердце на Земле.
Мудрец ответил, что самый великодушный человек – самый бедный: он довольствуется только самым необходимым, не ведает ни обмана, ни насилия. Если вы попросите у него ломоть от его хлеба, он разделит весь на две части и с улыбкой отдаст вам половину.
Тогда у мудреца спросили, какой человек самый малодушный в мире, у кого самое злое и темное сердце.
Мудрец ответил, что самые мрачные и жестокие души у детей: эго заставляет их хотеть все больше и больше, они не знают ни границ, ни скромности, ни бескорыстия. Если вы попросите у него ломоть хлеба, он солжет и скажет, что у него нет ни кусочка. Он спрячет его с жадностью в глазах, когда вас будет шатать от голода.
После этих слов мудреца навсегда выгнали из деревни. Жители не смогли вынести этого морщинистого сурового старика, никого не щадящего своей правдой, даже детей.
Слова мудреца
Сиа
После того как я вызвала Идгару такси, я вернулась, и от увиденного у меня кровь застыла в жилах. Билл Весторн, промышленный магнат, и его сын Майкл быстро замяли то, что случилось. Они снова были в центре внимания со своими глупыми разговорами о прибылях и планах на будущее. У матери Идгара потерянный и отстраненный взгляд, она крутит свое обручальное кольцо с неуверенным и виноватым видом. Билл пытается отвлечь ее жутко скучными разговорами с политиками. Пока Дерек подписывает согласие на интервью, Оливия выходит из здания с сумкой Идгара в руках.
Я достаю телефон и отправляю ей сообщение с адресом, где живет маленький, закованный в цепи дракон. Он наверняка уже уехал на такси, она не сможет его догнать.
Дерек поворачивается ко мне.
– Нам нужно взять интервью у синьора Весторна.
Я улыбаюсь.
– Тогда пошли на сцену.
Он хмурится, чувствуя, что я задумала что-то провокационное, но не успевает ничего сделать, я уже подхожу к подиуму. Мать Идгара не замечает нас, она слишком взволнована и не видит ничего вокруг. Потухший взгляд, затуманенное сознание.
– Не делай глупостей, – шепчет Дерек и включает камеру.
Я
