Своим трагическим спектаклем?
– Бог скажет нам, когда придет время, – заявила Олигофрена.
Я повозился с защелкой на двери клетки. Приподнял ее, отпустил. Приподнял, отпустил. Приподнял, толкнул дверцу, отпустил. И выпрыгнул наружу.
В комнате эти двое все еще препирались насчет ролика, поэтому я вспорхнул к корзинке с едой и угостился кешью из нового пакетика. Брайан Холмс был в маске, но маска Олигофрены лежала на кровати, бесформенная, с пустыми глазами.
– Я рискую сильнее, чем ты, – сказал Брайан Холмс. – Это ведь меня могут вычислить. Узнают мой голос, и готово.
Олигофрена рассмеялась:
– Да кто его узнает? Соцработник, который занимается твоим пособием по безработице? Тетушка Пэм? Мы оба знаем, какой у тебя круг общения.
Кто-то постучал в дверь. Они застыли – и увидели меня.
– Обслуживание номеров, – донеслось с той стороны двери.
– Ой, да уймись ты, – сказал я.
В молчании они посмотрели на меня, на дверь, на ванную, друг на друга.
– Обслуживание номеров, – снова сказала женщина за дверью, потом открыла ее и попыталась войти.
Брайан Холмс метнулся через всю комнату.
– Спасибо, не надо, – сказал он, стараясь загородить меня собой. – У нас все нормально, спасибо.
От женщины пахло чем-то вроде сосен, она катила тележку с бутылками и тряпками, которые пахли чем-то вроде сосен.
– Можно заказать две порции острых крылышек и тирамису? – сказал я.
– Желаете заказать еду в номер? – спросила женщина.
– Нет, спасибо, – сказал Брайан Холмс.
– Желаете пополнить мини-бар?
– Нет, все в порядке. Спасибо. Большое спасибо. – Он закрыл дверь.
– Маска, – сказала Олигофрена, и его руки взлетели к лицу.
– Черт! Как думаешь, она заметила?
– Ну да.
– Черт! Черт!
– Да они тут всякого повидали, – отмахнулась Олигофрена.
– Ты должна была повесить табличку «не беспокоить»!
– Нет, я попросила об этом тебя.
– Я ясно помню, как ты обещала повесить табличку.
– А я ясно помню твои слова, что ты забронировал номер с двумя кроватями, однако мы здесь, – и она указала на лососевую кровать. – В любом случае она решила, что это какие-то сексуальные забавы.
– Я не занимаюсь птичьим сексом с собственной сестрой!
– Ты никогда меня не видел, – сказал я, вытаскивая из пакета еще один орех.
– И какого рожна Тама оказался снаружи?
– Ты же его кормил, – сказала Олигофрена. – Наверное, не запер клетку.
– Так вот, теперь он тебя видел.
– Ну-у…
– Он сможет тебя узнать.
– Брайан, он – птица.
– Без имен!
– Мудила, он – птица.
– Ты же знаешь, они запоминают лица.
– Ну и когда он увидит нас снова?
– Брайан Холмс, – сказал я, – номер тридцать три.
– Жопа, – сказал Брайан.
– Итак, подытожим, – сказала Олигофрена, – ты распсиховался, потому что он видел мое лицо, притом что он знает твое имя и фамилию, на которые ты, судя по всему, бронировал этот номер.
– Не тупи, – сказал Брайан Холмс, – я забронировал номер под псевдонимом.
– Значит, Тама просто угадал твое полное имя?
Он воззрился в потолок.
– Я, наверное, проговорился, когда заказывал еду.
– Мудак, – сказал я.
Глава двадцать четвертая
В этой гостинице мы, должно быть, провели еще дня четыре. А может, и пять, я не помню. Люди выходили покупать еду – по очереди, так что я никогда не оставался один, – и ели на лососевой кровати: какие-то жирные штуки в жирных коробках, жирные штуки на жирных палочках. Женщина из обслуживания номеров принесла свежие полотенца и новые пузырьки с шампунем и кусочки мыла птичьего размера.
– Желаете набор для ухода за обувью? – спросила она, стоя в дверях.
– Нет, спасибо, – сказала они.
– Шапочку для душа? Полезная вещь.
– Нет.
– Желаете, чтобы я прибрала в номере?
– Нет.
– Счастливого Рождества!
– Ага.
Занавески оставались задернутыми, приглушая дневной свет, а когда я прокрался за них посмотреть, что видно из окна, там обнаружился лишь забетонированный внутренний двор с чахлой геранью в горшке.
Я видел, что Брайан Холмс становится каким-то неуемным. Он все расхаживал туда-сюда, яростно чесался под маской, так собаки с нашей фермы скребут у себя за ушами. Интересно, что они делают, эти собаки? Лают на горячем северо-западном ветру? Догоняют отбившихся ягнят и возвращают их, нежно держа в зубах и борясь с желанием сжать челюсти? Валяются, задрав кверху лапы с мозолями от раскаленных камней, или бродят вокруг бойни, пока Роб перерезает горло старой бесполезной овце? Я думал о Дымке, как она сверлит овцу немигающим взглядом, пока та не отступает. О Датчи, танцующем на спинах животных из стада, заставляя двигаться в нужном направлении. О Помогае, роющем свои бесконечные ямы. Может, он ничего в них и не искал. Может, он просто пытался сбежать.
– Хорошо, что у нас теперь есть такой опыт, – сказала Олигофрена. – Бог дает нам возможность понять, что такое плен.
– Хотел бы я, чтобы у нас был «Нетфликс» – сказал Брайан Холмс.
Олигофрена наблюдала, как он расхаживает по номеру.
– А награда-то большая предложена, согласен?
– К чему это ты?
– Ни к чему. Просто так.
– Прекращай.
Олигофрена вздохнула.
– Я просто так сказала. – Она выдвинула ящик из тумбочки со своей стороны кровати и достала книгу в красном переплете с золотом. – Помнишь библейскую охоту?
– Каждое воскресенье, по вечерам. «Глазки закрой, книгу открой, укажет Господь, куда путь лежит твой».
– Давай сейчас так сделаем. Как будто мама тут, чтобы нас защитить.
– Думаю, она бы гордилась, – сказал Брайан Холмс, снимая с маски кусок расплавленного сыра от пиццы, а Олигофрена сказала:
– Чур ты первый.
Брайан Холмс прикрыл одной рукой дыры для глаз в маске, открыл книгу и ткнул пальцем в страницу. Я изо всех сил прислушался, но не услышал никаких указаний от Бога.
– И обстроил Иеровоам Сихем на горе Ефремовой и поселился в нем[9], – прочитал Брайан Холмс. – Гм… Это значит… это значит, что мы должны отпустить его в горах?
– Дай я попробую. – Олигофрена закрыла глаза, ткнула в книгу пальцем. – Скопец, раздавленный или оскоплённый, не может войти в общество Господне[10], – прочла она. – Что-то все это не очень помогает.
– Может, лучше посмотреть, что там в конце Нового Завета?
– Нет, нужно открывать, где откроется. Бог укажет нужное место. Тут жульничать нельзя. – Она попробовала еще раз, и я снова изо всех сил прислушался, но опять не услышал Бога. – И откапывал я, и пил воду, – прочла она, – и осушу ступнями ног моих все реки Египетские. – Она нахмурилась. – Не могу точно сказать, что это значит. Мама поняла бы.
– Давай теперь снова я. – Брайан Холмс опять закрыл ладонью дырки для глаз, открыл книгу ближе к концу и наугад указал строчку. – Я взглянул, и вот, конь белый, и на нем всадник, имеющий
