коробки передач с парковки на движение назад и плавно выехал с занимаемого места на радость толкавшимся по двору автомобилистам. Мы в тишине пересекли Варшавскую и по кольцу двинулись на Московский проспект. Я высматривал какой-нибудь ресторанчик, не желая говорить на ходу, в машине. Припарковавшись у «Bona Capona», я вышел и открыл Ульяне дверь. Она слабо улыбнулась мне, но все-таки взялась за протянутую руку. Ладонь ее была теплая, а пальцы – приятно шероховатые, такие нежные, и я слабо погладил их большим пальцем.
Мы зашли в ресторанчик. В будни свободных столиков было много, и официантка проводила нас к диванчикам у окна. Ульяна уткнулась в меню, а я взглядом блуждал по заведению, пытаясь смотреть куда угодно – на пеструю люстру с абажуром, цветные кресла, бутылки в баре, – но только не на нее. Ее синяки под глазами, потрескавшиеся губы и наспех, криво застегнутая рубашка говорили лучше всяких слов: Ульяна не в порядке.
– Я буду греческий салат и кофе, – решила она.
Мне хотелось вина, разбавленного ядом.
– Кофе и цезарь, – кивнул я подошедшей вовремя официантке.
Она удалилась, а между нами опять повисло неловкое молчание. Я теребил салфетку и постоянно смотрел на экран телефона, надеясь, что какое-нибудь пришедшее сообщение спасет меня на минутку от необходимости заводить разговор. Но Ульяна тоже беззвучно смотрела в окно, походя на печальную Офелию. В горле встал ком.
– Ульян, – окликнул я, – ты хотела поговорить.
– Хотела, – вздохнула она, с неохотой переведя на меня взгляд. – Просто не могу понять, что между нами. Мы расстались, но я волнуюсь за тебя по-прежнему. Переживаю. Читаю о тебе новости. Мне кажется, я не могу отпустить.
На миг мне показалось, что я задыхаюсь. Я дотянулся до Ульяниной руки, лежавшей на столе, и бережно сжал тонкие пальцы. Набрав ртом воздуха, я попытался собраться, зная, что мне нужно говорить. Она ждала, вскинув на меня свои большие карие глаза с застывшими, готовыми вот-вот скатиться по щекам слезами.
– Я тебя люблю, – с трудом выдавил я. – Но не так, как ты этого хочешь. Ты дорога мне, я… благодарен тебе за все, но мы не будем вместе. Я не тот, кто тебе нужен.
– Откуда ты знаешь, кто мне нужен? – выпалила она, и я увидел, как ее пальцы крепко сжали край столешницы.
– Я чувствую, – вздохнул я. – Понимаешь? Но ты нужна мне.
Ульяна не плакала, слезы так и не скатились по щекам. Она промокнула под глазами салфеткой, отложив ее на стол. Официантка принесла две чашки кофе и салаты, поставив их перед нами. Меня от вида еды воротило, а вот Ульяна невозмутимо потянулась за вилкой, но есть не стала, а просто начала гонять кубики овощей по тарелке, пряча взгляд.
– И в чем же я тебе нужна?
Замявшись, я тоже взял вилку и съел половину помидорки черри, окунув ее в соус от салата. Нескольких секунд, пока я жевал, не хватило, чтобы собрать все мысли воедино, и я вскинул глаза на Ульяну. Мы встретились взглядами, и я не спешил отводить свой.
– Подготовь меня к Кубку мира. Лучшего тренера я не найду.
Ульяна горько усмехнулась.
– У меня рейтинг ниже твоего, сам знаешь, в женских шахматах гроссмейстер дается за меньшее количество очков.
– Знаю, – пожал я плечами. – Мне не хватает твоей рассудительности, трезвости мысли и холодного взгляда на доску.
– Долго репетировал? – хмыкнула она.
– Ульян, я искренне… – растерялся я. – Сама знаешь, ты всегда играешь и можешь считать ходы, а я. Я зачастую зря подставляюсь под удар. Мне не хватает теории, а ты как никто в этом подкована! На Ортенбургском турнире я чуть не профукал игру из-за дурацкой вилки!
Она вздохнула.
– Я развелась с бывшим мужем, потому что он ненавидел шахматы, – внезапно выдала Ульяна. – А теперь мы расстались с тобой, потому что ты слишком сильно их любишь. Интересная штука жизнь, правда?
– Правда, – согласился я. Во рту пересохло, и я в два глотка выпил половину своего кофе. – Ты читала интервью Магуайра?
– Где он сказал, что твой выход в финал – чистая удача? К сожалению, да. – Ульяна кивнула и все-таки отправила в рот кубик брынзы. – Магуайр из тех шахматистов, которые много говорят, но все их победы – результат зубрежки. Он играет неживо, его легко просчитать, ведь он движется по строгой системе дебютов и учебников. С тобой он пытался повторить партию Фишера с Летелье [50], но ты, даже играя черными, смог навязать ему свою игру. Поэтому для него стало чистой удачей, что ты не стал заканчивать партию.
Я смотрел на нее восхищенно.
– Охренеть, сколько ты всего знаешь… Мне без тебя точно не обойтись. – Я принялся за цезарь, пока Ульяна, вошедшая во вкус, продолжала вспоминать интервью Магуайра.
– Меня больше разозлило, как он сказал про твою молодость и то, что ты должен попытаться выйти в финал на Кубке мира, чтобы с ним сыграть. – Она фыркнула. – Ненавижу таких самонадеянных индюков.
Неловкость между нами потихоньку таяла. Ульяна пила кофе, и на ее щеках появился еле заметный, чуть алеющий румянец. Мне стало свободнее дышать: легкие от панического незнания, что сказать, больше судорожно не сжимались, и на губах у меня растянулась слабая, но довольная улыбка.
– В общем, что скажешь? – негромко спросил я. – Будешь моим тренером? Готов платить.
– Принимаю плату послушанием, и будешь выполнять то, что я говорю, – усмехнулась она. – Рудь, я подумаю. Не могу так сразу определиться.
– В любом случае на пару месяцев я завязываю с постоянными тренировками. Отца выписывают через пару дней, ему нужны помощь, уход. Мы в санаторий поедем, чтобы он лучше восстанавливался на свежем воздухе и под присмотром врачей. – Я вздохнул. – У тебя полно времени, чтобы принять решение. Только дай знать о нем и не пропадай с радаров.
Я не сомневался, что заскучаю без интенсивных тренировок. Я обещал себе вернуться к международным турнирам как только отца выпишут, но в данных врачом рекомендациях были санаторий, наблюдение, уход. Бросить отца на Иру я не мог: ему нужна была моя помощь, а не горничной, пусть преданной и проверенной. Выбирая между шахматами и человеком, я впервые выбрал не фигуры. И сам себе удивился.
Ульяна кивнула.
– Договорились! Я напишу.
Мы доедали в молчании. Цезарь в меня не лез, в кофе хотелось плеснуть коньяка, но Ульянин неодобрительный взгляд с намеком на то, что мне еще вести машину, отбил все желание расслабиться. Я оплатил счет, и мы вышли из ресторанчика. Нам предстояло попрощаться, и мне казалось, что это
