сейчас на месяц уеду, отца надо на ноги поставить.
– Думаешь, он изменился?
– Люди не меняются, – пожал я плечами. – Так что ложных надежд не питаю. Но я теперь тоже сильный, и теперь все точно будет по-другому.
Мы вышли из заведения вместе. Марго пошла в сторону припаркованного неподалеку бордового автомобиля какой-то китайской марки, а я двинулся обратно в сторону больницы. Попрощались мы суховато, но на хорошей ноте. Она обещала мне написать.
Бредя вдоль молодых елок, я смотрел на массивное здание больницы и думал о том, что никогда не хотел бы сюда возвращаться. Пусть и радостный повод, здесь все равно было уныло, даже несмотря на свежую, обновленную территорию. Здание из красного кирпича, построенное в советское время, было слегка обшарпанным и пока не требовало капитального ремонта. Едва переступив порог и улыбнувшись охраннику, я почувствовал, как в нос ударил запах медикаментов и больничной еды. Поднявшись на второй этаж, я увидел все ту же молодую, сидевшую на посту медсестру.
– У вашего отца посетитель, – произнесла она, уже зная меня в лицо. – Он просил подождать.
– Кто? – нахмурился я.
– Не знаю, какая-то женщина.
Я не стал ждать, а решительно двинулся по коридору к отцовской одноместной палате. Дверь была закрыта не полностью, и я вслушался в еле доносившийся до моих ушей диалог.
– Что вы сейчас чувствуете, Всеволод? – спрашивал смутно знакомый женский голос. – Вы сказали, у вас давно не происходило вспышек агрессии…
– То, что Рудольф стал жить отдельно, пошло на пользу, – отвечал отец бодрым голосом. – У меня было время на терапию, я пропил курс тех препаратов, что вы прописывали. Только вот инфаркт. Очень не вовремя.
Я жадно внимал каждому слову, привалившись плечом к косяку двери и заглядывая в щелку.
– Вы больше не испытываете тягу к агрессии? – В голосе женщины слышалось удивление.
– Испытываю, – виновато произнес отец. – Испытываю, к сожалению, но таблетки и сессии точно идут на пользу. Знаете, я понял важную вещь: я люблю своего ребенка и хочу, чтобы он был счастлив. С шахматами или нет. Когда… Когда… он проиграл тот турнир.
Я слышал, как тяжело отцу давались слова.
– …и я на нем сорвался. А потом он ушел. Я понял, что потерял сына, – вздохнул папа, – и хотел его вернуть. Но для этого нужно было поработать над собой. Мы снова общаемся с Рудольфом, он опять живет дома. И состояние его, по словам Иры, неплохое…
Я усмехнулся: даже не сомневался, что Ира докладывает обо всем отцу. Но, конечно, из лучших побуждений.
Устав стоять за порогом, я толкнул дверь и вошел в палату. Отец сидел, уже переодетый и готовый к выходу, рядом стояла спортивная сумка с его вещами. Первым делом я посмотрел на женщину, сидевшую в кресле у окна с ежедневником в руках. Ее каштановые, с рыжим отливом волосы длиной до подбородка забавно кучерявились, а глаза скрывались за бликовавшими стеклами прямоугольных очков.
– Василиса, – представилась она, поднявшись мне навстречу и протянув руку. – Рада знакомству, Рудольф.
Мне представляться было не нужно, поэтому я неловко, немного смущенно пожал плечами и схватил с кровати отцовскую сумку.
– Я могу подождать в машине, подгоню ее ближе к входу, – начал было я, но Василиса покачала головой. Она протянула мне визитку, где тонкими буквами, шрифтом без засечек было выведено: «Василиса Воронова, психотерапевт». Засунув карточку в карман пальто, я вежливо улыбнулся.
– И все-таки, если вы еще не закончили.
– Мы закончили. – Она улыбнулась. – Правда, Всеволод Андреевич?
– Да, да. – Отец резво подскочил, и я укоряюще посмотрел на него. Он сразу стал двигаться медленнее, тяжело дыша. Даже от маленькой активности у него начиналась одышка, и я осторожно придержал его за пояс.
– Рецепт, Всеволод Андреевич. – Василиса протянула ему бумагу с печатью, но ее я тоже перехватил, отправив в карман к визитке.
– Спасибо, Василиса, – улыбнулся я. – Мы на месяц уезжаем, но вы же можете, в случае необходимости, проводить онлайн-терапию?
– Да, да, конечно. – Она кивнула, слегка растерявшись. – Вы мне звоните в любое время. Особенно если вновь почувствуете себя некомфортно.
Василиса положила ежедневник в большую кожаную сумку и вышла из палаты. Дверь скрипнула и прикрылась от слабого сквозняка. Я помедлил несколько секунд, а потом все-таки выскочил за терапевтом, нагоняя ее в три больших шага.
– Подождите!
– Да, Рудольф? Что-то еще?
– А что с ним? Он будет в порядке? Вы можете мне рассказать?! – Я нервно заломил пальцы, смотря на нее испытывающим, почти молящим взглядом. – Почему это с ним… Это из-за деда, да?
– Я не могу, Рудольф, помилуйте. Это врачебная профессиональная тайна. Но ваш отец будет в порядке. Он очень вас любит, – тихо сказала она, потрепав меня по плечу. – Удачи.
И пошла по коридору дальше, а я, чуть запыхавшись, не мог ее остановить. Это было тайной отца, и мне оставалось только смириться, мучая себя домыслами и догадками. Но я точно знал, Экзюпери писал правильно: мы все родом из детства.
Отец вышел из палаты сам, повесив сумку на плечо.
– Ты готов? – окликнул он меня.
– Да, пап, – вздохнув, произнес я, – поехали. Отдохнешь дома пару дней, а потом поедем в санаторий.
Он чуть поморщился, на миг приложив руку, сжатую в кулак, к грудной клетке, и я нахмурился.
– Болит?
– Жить буду, Рудь, не нервничай, – улыбнулся отец. – Хочу домой. Ира наверняка приготовила что-нибудь вкусное.
* * *
Когда мы поехали в санаторий, за руль сел я – отец разрешил. Мы давно не отдыхали вместе: все наши совместные поездки на моря можно было пересчитать по пальцам одной руки. Обычно папа отправлял меня на отдых с Ирой, а теперь мы ехали вместе, забронировав однокомнатный уютный люкс. Я не представлял, как мы уживемся в таком тесном пространстве, но настрой папы был благосклонным: он напевал себе под нос песни, льющиеся из магнитолы, и читал программу предстоящего отдыха.
Оплачивая ее, я заказал отцу все, что там было для людей с больным сердцем. Правда, не знал, насколько интересно ему будет пить кислородные коктейли и принимать водные процедуры, но свежий воздух и отдых от утомительной нервной работы точно должны были пойти папе на пользу.
– Знакомый санаторий, – задумчиво сказал отец.
– Ты отправлял меня сюда, когда мне было четырнадцать, помнишь? – Я улыбнулся. – Когда медсестра тебя припугнула.
Он невесело усмехнулся и отвел взгляд.
– Прости, пап, не хотел тебя задеть. – Я покосился на него. – Мы живем дальше. И если оба приложим усилия, то все получится.
Папа согласно промычал что-то невнятное и уставился в окно. Мимо нас проносились осенние пейзажи, и на
