наша последняя встреча.
– Ты, в общем, прости меня за все. – Я слабенько сжал ее руку и отпустил. – Я не хотел делать тебе больно.
– Просто слишком много раз больно сделали тебе, – вздохнула она. – Негативная энергия тоже ищет выход.
– Ты этого не заслужила, Ульянка, ты меня спасла. Неизвестно, где б я сейчас был… Сама понимаешь.
Она поцеловала меня в щеку на прощание и пошла прочь. Я смотрел на ее удаляющийся стройный силуэт и чувствовал, как горит место, куда она поцеловала. Растерев щеку ладонью, я махнул ей вслед, зная, что она уже не увидит, и пошел к машине через дорогу, перебегая на зеленый Московский проспект.
Сев в машину, я понял, что здесь до сих пор пахнет Ульяниными духами. Открыв окна, чтобы выветрить знакомый до истомы аромат ее парфюма, я еще и закурил. Табачный дым наполнил машину, смешиваясь с этим запахом. Так некогда благоухало у нас в квартире, а теперь только у нее.
По радио заиграл «Город, которого нет», и я прибавил громкость, выезжая на трехполосную дорогу.
– Я найду этот город, которого нет. [51] – подпевал я почти неслышно.
Из открытых окон лилась музыка, а я все сильнее вдавливал газ в пол. Мотор рычал, не попадая в такт мелодии. Играя в «шахматы» прямо на проспекте, я летел к выезду из города, где меня ждала пустая трасса.
Глава 25
Отца выписывали двадцать четвертого октября, а двадцать шестого мы уезжали в санаторий. Я помнил, какое первое впечатление произвела на меня больница – ужаса, боли и смерти, я ощущал запахи лекарств и больничной пищи, и мне хотелось скрыться отсюда, заткнуть нос и больше не приходить. Сегодня все казалось приятнее, потому что и повод вернуться в больницу – тоже радостный. Я обещал отцу прийти к двенадцати, когда ему отдадут выписку, но примчался пораньше. Остановившись у калитки, я достал сигареты из кармана пальто.
– Зажигалки не будет? – окликнул я стоявшего неподалеку санитара, и тот кинул мне ее прямо в руки. Прикурив, я блаженно затянулся и прикрыл глаза. До двенадцати еще оставался целый час, поэтому курил я размеренно, не торопясь, наслаждаясь каждой затяжкой и вкусом табака.
– Угостишь?
Я покосился на женщину, подошедшую ко мне сбоку.
– Закончились.
– Не ври, – покачала головой Маргарита. – Ты убирал в карман целую пачку.
Нехотя я все-таки достал бело-красную коробочку из кармана и небрежно кинул ее Маргарите в руки. Она ловко ее поймала и достала одну. Правда, едва затянулась, сразу закашлялась, словно никогда не курила, а теперь просто пыталась составить мне компанию.
– Давай поговорим, – попросила она.
– Ты опять? Даже к больнице приперлась… – вздохнул я.
– Пожалуйста, Рудольф. Я не займу много твоего времени.
Я мельком глянул на экран смартфона, показывавший крупными цифрами «11:10», и согласно кивнул.
– Ладно, у тебя полчаса.
На лице Маргариты расцвела улыбка.
– Тут есть кафетерий через пару кварталов, пойдем туда. Не будем же мы тут толкаться, у больницы.
– Хрен с тобой, пойдем, – отмахнулся я.
Маргарита точно была из женщин-пиявок, которые как вцепятся, так черта с два отпустят. Она шла чуть впереди меня, и я разглядывал ее точеный силуэт с перетянутой поясом пальто талией, стройными ногами, казавшимися еще длиннее из-за сапог на высоких каблуках. На этих платформах она была повыше меня. Я чуть отставал и тащился за ней неохотно, постоянно смотря на время и гадая: а полчаса уже идут или начнут свой отсчет с момента, когда мы сядем в кафе?
Она толкнула дверь в уютное заведение, оформленное в прованском стиле: все в легких потертостях и мелких цветах, приглушенные фисташковые и сиреневые оттенки. Судя по меню, здесь в основном готовили сладости и кофе. Утром в будний день почти все столики были свободны, за исключением некоторых в уголках, где сидели фрилансеры с ноутбуками и в наушниках.
Мы присели за стол подальше от всех, и от барной стойки в том числе. Маргарита не стала смотреть меню, а вот я углубился в изучение десертов, только чтобы не поднимать на нее взгляд.
– Говори, что хотела, – пробубнил я, когда мы сделали заказ.
Она молчала, тарабаня красными ноготками по стеклянной поверхности столика.
– Хотела на тебя посмотреть, – вздохнула она, – поближе, а не на бегу. Спасибо, что согласился, для меня это важно…
– Хватит меня разглядывать. Ты поговорить хотела. Если хочешь попялиться на кого-нибудь – в театр сходи, – буркнул я, но уже беззлобно, скорее не сдержавшись, чем в действительности от обиды.
– Рудь, давай попробуем начать общаться? Понимаю, прошло восемнадцать лет, я совершенно тебя не знаю, только по новостям в шахматных журналах. – Маргарита поджала губы. – Но я хотела бы и с другой стороны тебя узнать. Никогда не поздно все исправить.
– Бывает, что поздно… – задумчиво протянул я, пока официантка ставила передо мной латте с корицей, а перед ней – скучный американо.
– Но это ведь не так.
– Ты бросила меня, а теперь просишь, чтобы я с тобой общался. Бездарно тратишь полчаса, маменька, – буркнул я.
В ее глазах блеснули слезы, женский плач был невыносим для меня, и я уставился в чашку, на расползающийся по молочной пене рисунок веточки.
– Прости меня, если сможешь, – негромко сказала она. – Я прошу у тебя прощения, что бросила. И не буду оправдываться в этот раз, ты сам все понимаешь, уже взрослый ведь мальчик.
Я поджал губы, упрямо пялясь в кружку, и услышал, что Маргарита засобиралась. Она взяла со стола телефон и сумочку, из которой достала синюю купюру, и оставила ее на столе.
– Если захочешь когда-нибудь поговорить, то я тренирую детей в Академии волейбола по понедельникам, средам и пятницам. Если вдруг тебе понадобится помощь…
Она не договорила. Я молчал, стискивая в руках салфетку все крепче и пытаясь распознать, что ею движет – затаенное, спрятанное чувство вины или настоящее желание общаться. И стало ясно: пока я с ней не поговорю по-человечески, никогда этого не узнаю.
Маргарита уже было развернулась, чтобы выйти, но я все-таки поднял взгляд на ее спину, еще раз посмотрев на прилизанную прическу.
– Всегда мечтал научиться играть в волейбол, – произнес я, конечно немного лукавя, но подвижный спорт мне бы не помешал. – Давай попробуем общаться. Запиши мой номер.
Маргарита резко развернулась, оказавшись возле меня в два шага, и крепко стиснула в объятиях. Я сидел истуканом, чувствуя ее дрожь, и смог только неловко погладить по спине.
– Ну-ну, для объятий пока рановато, – отшутился я, а потом продиктовал цифры своего номера. – Только я
