Трещина - Олег Ивик

Он выдержал паузу. Потом ответил, как-то лениво, будто нехотя:

– Нет, в Узунколе не был. А ты альпинист, что ли?

– Да. Но сейчас пойду как горный турист. Это не одно и то же. Альпинисты…

– Знаю, – перебил он. – Я когда-то этим занимался. Чуть не год на скалодроме корячился. А в горы так и не попал. Женился, и пошло-поехало. Ездили, конечно, в горы, но цивильно… У меня первая жена горными лыжами увлекалась, мы с ней катались… Я хорошо катался когда-то.

– А сейчас что же?

– А сейчас – новая жена, – хмыкнул он. – Ладно, давай знакомиться. Андрей Петрович. – Он оторвал от руля мясистую руку и протянул мне. Пожатие у него было неэнергичное, но крепкое, как будто моя ладонь попала в тиски.

– Женька.

– Вот прямо так: Женька?

– Вот прямо так, – улыбнулся я.

– Ну ладно, Женька так Женька… А где твоя команда, Женька?

– Я один иду.

– Ну ты ненормальный! А если что случится, кто тебя вытаскивать будет?

– Надо так идти, чтобы ничего не случилось. У меня хороший опыт.

– Да какой у тебя опыт, ты ж пацан еще! У меня сын старше тебя.

– Мне тридцать два, – сказал я, – это я так молодо выгляжу. И я очень много ходил, по несколько походов за год.

– Ты такой богатый? – хмыкнул он.

– Нет, просто мне, кроме этого, ничего особо не нужно. Машины у меня нет, ем я мало и дешево, на шмотки особо не трачусь. У меня все идет на путешествия. Если ехать автостопом, так эти походы почти ничего и не стоят. Один раз снарягу закупил, и все. Ну еще я дайвингом занимаюсь, это дороже.

– А отпуск тебе кто дает?

– А я сам себе хозяин, типа шабашника.

Он посмотрел на меня то ли с жалостью, то ли с презрением – наверное, и с тем и с другим сразу. Я не стал говорить, что когда-то окончил физфак, и он, наверное, решил, что я просто неуч и бездельник. В какой-то мере так оно и есть, потому что я физику за эти годы напрочь забыл, а ничему новому особо не научился, кроме альпинизма и дайвинга. Ну еще я английским занимался, точнее, перечитал кучу всякого худлита на английском – язык я и раньше знал, после спецшколы. Но читать Сэлинджера и Керуака в подлиннике – это ж не профессия, а блажь…

Потом он спросил:

– Ну вот катаешься ты по миру, развлекаешься, соришь деньгами, которые своим горбом зарабатываешь. А однажды свернул себе шею или провалился в трещину, и все. Что ты после себя оставишь? Не женат ведь, конечно, и детей нет?

– Нет. В смысле, нет жены и детей.

Что я мог ему ответить? Я не знаю, что я оставлю. Но то, что оставит он, меня тоже как-то не грело. Наверное, после него останутся хорошая квартира, загородный особняк и дорогая машина. Но ведь эту машину не он собрал, а особняк и квартиру построили рабочие. Что касается детей – дело же не в том, есть они или нет, а в том, какие они. Если у меня будут дети, я научу их любить этот мир и получать бешеный кайф от жизни – как это делаю сам. А чему научит их человек, которому все моря одинаковы, а в Крыму смотреть не на что?.. Наверное, они вырастут такими же скучными, как и он… Но не мог же я ему это сказать, и я молчал, вместо того чтобы болтать и отрабатывать дорогу… А что касается его профессии, тут он тоже неизвестно еще что оставит грядущим поколениям. Я не знаю, конечно, чем он там занимается на работе. Но я помню, как я ходил на вполне разрешенный митинг и эти силовики нас лупили дубинками и бросали в автозаки. Ну Андрей Петрович, конечно, с дубинкой не бегает – он человек важный и в возрасте. Может, он приказы отдает… А может, он маньяков и убийц ловит, а я про него такое думаю… Но я все равно к ментам отношусь с недоверием, кого бы они там ни ловили… А может, он военный – например, танкист? Какой-нибудь полковник или генерал-майор танковых войск… Но он не был похож на военного… И военные, кажется, не силовики? Или нет, кажется, силовики… А вообще, какая мне на хрен разница, чем он занимается. Он меня везет на халяву, и спасибо, дай ему Бог здоровья. Может, ему Крым скучен, зато, может, он Марселя Пруста в оригинале читает, – откуда я знаю.

Я почувствовал, что слишком надолго замолчал, и, чтобы хоть что-то сказать, ляпнул:

– А вы в Крыму пойдите в горы, раз у вас альпинистская подготовка есть. Там много где можно полазить.

Он хмыкнул:

– Ага! Брошу жену с дочкой в пансионате, куплю на базаре веревку и пойду карабкаться на Ай-Петри… Если бы я решил свернуть себе шею, я бы нашел для этого более достойный способ. Но я пока не тороплюсь. А вот ты реально рискуешь, причем по-глупому. По ледникам в одиночку не ходят.

– Так лучше, чем от водки и от простуд, – процитировал я и на всякий случай добавил: – Как пел Высоцкий… И вообще, длина жизни зависит не от количества прожитых дней, а от их качества и разнообразия. Я себе жизнь и так удлинил дальше некуда. Я тоже умирать не тороплюсь, но если бы мне предложили завтра свернуть себе шею в горах или прожить еще сто лет, лежа в постели под капельницами, я предпочел бы первое.

– А как же Стивен Хокинг? – спросил Андрей Петрович. – Может, случайно слышал про такого?

– Слышал.

– Тебе не кажется, что он живет более яркой жизнью, чем ты, хотя и прикован к инвалидной коляске? И его жизнь значима для человечества, в отличие от твоей.

– Согласен! Но я не Стивен Хокинг. Для этого нужно быть гениальным. Или просветленным. Тогда плевать, ездишь ты на инвалидной коляске, которую толкает сиделка, или водишь собственный «лексус». Я могу плевать на «лексус». Но на инвалидную коляску я плевать не способен, я еще не настолько просветлился. Если я в ней окажусь, я не смогу это принять. Вы, кажется, тоже предпочитаете «лексус»?

– Я два года провалялся в постели после автокатастрофы, – сказал он. – Не знал, встану или нет. Но я ни секунды не сомневался, что хочу жить. Даже в коляске. Может, потому и встал.

– Но теперь у вас все в порядке?

– Теперь все в порядке. И в горы могу ходить. Только непонятно зачем. Мне уже неинтересно. Когда привыкаешь к качественному отдыху, все эти высоцко-визборские настроения кажутся, ты уж извини, немного смешными. А как подумаешь, сколько людей в горах погибло, наслушавшись Высоцкого… Все эти «Парня в горы тяни, рискни…»

Он бросил руль и потянулся всем телом, закинув мощные волосатые руки за голову. Ему лет пятьдесят, наверное, было, но он был в хорошей форме, по крайней мере на вид… Он вернул руки на руль, и я обратил внимание на массивное золотое кольцо с черным камнем. А тогда уж, заодно, обратил внимание на массивную золотую цепь на шее. Сколько путешествий можно было бы совершить за эти финтифлюшки… Впрочем, у него и так денег, наверное, хватает. А ему неинтересно…

– А я хотел бы погибнуть в горах, – сказал я. – Ну не теперь, конечно, попозже. Но раз уж все равно когда-то умирать, то лучше в горах, чем в реанимации. И лучше остаться где-нибудь в трещине, чем лежать на кладбище. Мне вообще непонятно, зачем организуют спасработы, когда человек уже погиб. Он лежит в своих любимых горах, в какой-нибудь замечательной ледовой могиле, над ним высятся снежные вершины, лучше любого памятника. Так нет, надо его обязательно вытащить оттуда, законопатить в обитый тряпками деревянный ящик, закопать в грязь и навалить сверху бумажных венков. У себя дома ни один вменяемый человек бумажные цветы не поставит – почему все считают, что покойнику они приятны? Уродливее наших кладбищ вообще ничего не бывает. Все эти гробнички, венки, оградки… И еще неизвестно, с кем будешь лежать рядом – может, с какой-нибудь дурой или каким-нибудь упырем. А в горах если кто к тебе и присоединится в твоей