Лестница в небо. Сон Беатриче - Антон Евгеньевич Порядин

– Что же ты, Беа? – говорит Хозяин, поглаживая меня. – Все чаще и чаще в последнее время…

«Отстань от меня, – хочу сказать ему, – и только Хозяйке позволено меня так называть», но он не понимает.

Закончилась сухая, в общем-то, осень и наступила зима. На реке встал лед, сверху, с балкона было видно, как вода сначала подернулась еле заметной паутиной у противоположного берега, потом паутина превратилась в тонкие кружева, отливающие розовым на закатном солнце, а на следующее утро река уже была во льду, льдины у берега были похожи на плохо подобранные куски паззла, осталась только проталина посередине, по которой ходили редкие теплоходы. Вечерами отражение света фонарей на гладком льду было похоже на пламя гигантских плывущих свечей. Мы выходили в магазин, и я носилась по свежевыпавшему снежку, пыталась зарыться в него, пробовала его на вкус, с прошлой зимы я уже и забыла, как он выглядит. Хозяин смотрел на меня и мне как-то даже показалось, что он улыбается.

– Как будто и не было ничего, Беатриче, – прошептал он глухо. – И Она дома нас ждет.

Я стала замечать, что у него начали дрожать руки и он дольше, чем обычно, снимал мне поводок. Его взгляд делался все более и более тусклым, а походка шаркающей как у старика. Я слышала, что в дворе за его спиной говорили: чокнутый он, бедняга, с собакой своей чокнутой. Если раньше он звонил по поводу работы или друзьям, то пару последних недель он вообще перестал отвечать на звонки, и они очень быстро прекратились. Единственный человек, с которым он был другим, из такого еще недавнего прошлого, была Дочка. Они говорили по видеосвязи каждую неделю в одно и то же время, он надевал чистую рубашку, рассказывал ей истории из жизни, шутил, расспрашивал, как у нее дела, брал меня на руки и показывал ей, а мне не нравилось у него на руках. Еще они планировали, когда мы с ним приедем в Америку, ведь несмотря на карантин, в Америку пускают… «В Америку, – говорил он, когда разговор заканчивался. – Она не знает, Танюша, что у нас денег с тобой на два месяца осталось, и что будет дальше, я понятия не имею».

Я удивленно посмотрела на него, будто что-то щелкнуло.

– Ох, прости, Беатриче, – смутился он. – Про Нее подумал и вырвалось.

Новый год мы встречали в пустой квартире, из которой начали пропадать любимые Хозяйкины картины и кое-какая мебель. Елки не было, да и черт с ней, я никогда не любила, когда иголки впиваются в лапы.

– Может ты меня еще полюбишь, Беа? – говорил мне Хозяин и чесал мне брюшко на диване. – Мы же с тобой друзья, правда? Знаешь, как радостно ощущать под своей рукой биение чужого сердца, пусть даже собачьего, теплоту собачьей шерстки, когда уже больше ничего нет… Была у меня жена, теперь пусть будет хоть собака.

Я позволила ему себя дочесать, лизнула, потом зарычала и куснула.

– Почему же так любовь устроена, что чем больше любишь собаку, тем больше она огрызается, – сказал он, посмотрел на сочившуюся кровь и спустил меня на пол.

В новогодний вечер он много выпил и заснул, не дожидаясь боя курантов, забыв про гречку, которую варил мне на плите. Я первая учуяла, что что-то горит, залаяла, но он не проснулся, я залаяла громче, тоже нет, тогда я подошла и куснула его за свисающую с дивана руку, он вскочил, заорал: «Ты что, спятила, идиотка!», потом, словно сомневаясь, сказал: «Мы горим, что ли?», потом они долго с наполовину проснувшимся Леонидом тушили пожар, заливали все водой, а Хозяин тушить толком и не мог, ему приходилось в одной руке нести меня, а я все вырывалась и лаяла. Наконец они потушили, но гарью пахло нестерпимо.

– Вон, – негромко сказал Леонид. – Алкотня! Чтобы завтра вас здесь не было.

– Но позвольте, у меня же еще две недели оплачены? – сказал Хозяин как-то автоматически, словно сам не верил в то, что это может что-то изменить.

– Вон, я сказал, – отчеканил Леонид (он был бывший военный, что ли?). – Тут ремонта на миллион, а он мне про две недели. Сука.

– Но ведь завтра Новый год? Куда мы пойдем – все закрыто?

– Не моя проблема, – отвечал Леонид. – Скажи еще спасибо, что харю твою не начистил, пьянь! Ключи! – и протянул руку.

Хозяин вытащил ключи и положил в руку Леонида.

На следующий день мы ушли.

Я помню, как поздним утром мы пересекали двор, думая, что никогда сюда больше не вернемся. Я шла вначале тяжело, с непривычки от долгого сидения дома переваливаясь на негнущихся лапах. Потом все пришло в норму, и я побежала быстрее. За ночь выпал снег, на чистой пороше отпечатывались следы: мои маленькие и частые, и Хозяина – покрупнее и пореже. Он вез за собой чемодан на колесиках, а сверху поставил мою сумку. Было очень тихо и безлюдно, в молочной тишине падали запоздалые снежинки, поскрипывал снег под ногами Хозяина и колесики чемодана. Я радовалась, ловила снежинки языком, зарывалась в мягкий и пушистый свежий снег и ела его. «Глупенькая Беатриче», – говорил Хозяин, но не мешал. Немного лишь раздражала свалявшаяся шерсть: Хозяин уже давно перестал ее расчесывать.

В первой гостинице нам отказали еще на входе. «С собаками нельзя, – сказал, икая после встречи Нового года, усатый охранник. – Вас тут никто не поселит». Во второй на Комсомольском проспекте произошло то же самое. Мы шли дальше и дальше от центра в сторону Хамовнического вала, где все больше пахло бензином, машинным маслом и прочими неприятными запахами автотрассы, и только там нашли гостиницу, в которую нас пустили. В комнате стоял запах плесени, у потолка пузырями вспучивалась краска, а из щелей окон задувал холодный ветер.

– Ничего, Беатриче, – сказал Хозяин, поеживаясь. – Не люблю я холод, но мы здесь ненадолго. Я что-нибудь придумаю.

Та зима, как назло, выдалась очень холодная и снежная. Хрупкие деревья стояли засыпанные снегом, как мраморные скульптуры, на Москве-реке замерзла последняя проталина, лед стоял выпуклой грязной массой и перестали ходить теплоходы, хотя мне было все равно – без балкона квартиры на набережной мне было неоткуда и незачем на них гавкать. Несмотря на холод, мы стали чаще гулять – все куда-то ходили и ходили, у меня на мордочке