Словно я вас когда-то давно, может быть в детстве, уже видел…
Он помедлил, ловя собственное дыхание, куда-то улетевшее. Девушка стояла не шелохнувшись, как заколдованная.
Он резко развернулся и зашагал к магазину, больше не оборачиваясь. Стихотворец пророчил какую-то новую встречу. А ведь и в самом деле они могут еще где-то увидеться. Он, с его фантастическим зрением, вдруг углядит ее на каком-нибудь отдаленном балконе, на Чистопрудном бульваре, в Кривоколенном переулке, в соседнем окне… Или где-нибудь в коридоре переполненной больницы, откуда ему уже не выйти? В палате, в горячечном бреду, блаженном и неправдоподобно счастливом?..
Глава 2. Неузнавание
Поразительно, как часто Вика не узнавала людей, которые отчаянно доказывали, что ее знают, с ней знакомы. Обычно она ссылалась на сестру – не меня вы видели, а сестру. И только потом, уже расставшись с ошарашенным или угнетенным человеком, вспоминала, что хорошо его знает. Он был когда-то почти другом!
Такая незадача произошла с ней и одной ее знакомой по университету. Они вместе посещали университетский поэтический семинар, но знакомая в университете училась, а Вика приезжала из другого вуза, пропуская собственные лекции. Между тем она попала в вуз с огромным трудом, пройдя тяжелый конкурс, а также «просев» по определенному пункту в паспорте. Ее взяли с этим пунктом едва ли не единственную. Все в стране знали шутливую метафору – «инвалид пятого пункта». Кстати, таким «инвалидом» была и ее университетская знакомая Ната. Но ее почему-то взяли, хотя в университет не брали вообще никого. Вика объясняла это какими-то посторонними обстоятельствами, положим, семейными связями. И фамилия у Наты была «неправильная», слишком характерная. Но при первой возможности она ее сменила на «правильную», выйдя замуж за лысоватого инженера гораздо ниже ее ростом. Вика не успела оглянуться, как Ната снова была одна, но уже с «правильной» фамилией. Неизвестно почему, но с ней Ната была откровенна, рассказывая подробности своей жизни у нелюбимой и склочной тетки, постоянно грозившей ее выгнать. Эта жизнь, со случайными связями и неверными ухажерами («Представляешь, у меня от расстройства началась экзема на самом неподходящем месте!») Вику ужасно смущала и отталкивала своей крайней неразборчивостью. Но Ната, словно не замечая ее реакции, продолжала свои горестные исповеди, гуляя вместе с Викой по вечерам вокруг все того же унылого пятачка – они оказались соседками по дому. Все поведение Наты, и она этого не скрывала, было ориентировано исключительно на комфортное устройство в Москве – типичный комплекс провинциалки. Потом Ната куда-то пропала, должно быть переехала.
Прошло много лет. В Музее поэзии был вечер, посвященный преподавателю, который некогда вел удивительный поэтический семинар в университете. К Вике подходили, ее узнавали, ей улыбались. Кое-кто помнил ее еще со времен ее недолгого пребывания в музее. Студенткой она пришла сюда на «самозванную» стажировку и потом проводила экскурсии, которые, к недоумению штатных сотрудников экскурсионного отдела, пользовались у посетителей бешеным успехом. Почти после каждой ей писали благодарности. Один из сотрудников был этим так заинтригован, что, спросив у нее разрешения, прошелся по залам вместе с ее группой.
Кстати, он тоже был причастен к теме неузнавания, в какой-то момент так Вику захватившей, что она решила написать об этом повесть.
Уехав из России в Англию, он получил известность как переводчик одного английского поэта из русских эмигрантов. Забавно, но при первом знакомстве, когда он спросил ее имя, Вика даже немного смутилась – имя было довольно простое, не Сильвия и не Илона. Она тогда не знала, что Викой (причем, как и у нее, в этой усеченной форме) звали вдову поэта, на которую сотрудник Музея поэзии возлагал самые пламенные надежды. И та действительно его вытащила в Англию. Но когда через много лет Вика, каким-то чудом отыскав его адрес, написала ему письмо (зачем, она и сама не знала, в Англию она уж точно не собиралась), он в ответном письме поинтересовался, кто она такая и откуда его знает. Ее имя ему ничего не говорит. Какая-то преждевременная атрофия памяти, вызванная не то перегрузками в чужой стране, не то желанием начать с нуля, не то жгучей ненавистью к российскому прошлому.
Вот так и она, Вика, оказавшись через много лет в Музее поэзии, с удивлением смотрела на молодую женщину, которая со странным ожесточением, почти с истерической экзальтацией пыталась ей доказать, что они знакомы.
– Я Наташа, Наташа! – твердила она чуть ли не в исступлении.
А Вика с не меньшим исступлением и экзальтацией, говорила, что ее не знает. Возможно, та спутала ее с сестрой. Потом она изумлялась, почему не прозвучала первая, еврейская фамилия ее когдатошней знакомой. Возможно, Вика вспомнила бы ее по этой фамилии. Или все равно бы не вспомнила? (Во всем этом был какой-то совершенно безумный, иррациональный элемент!) Но фамилия, вероятно, была «табуирована» и прочно забыта самой ее носительницей. А у Вики не возникло и проблеска воспоминаний об их былом знакомстве. От чего она-то убегала? От неприятных воспоминаний о почти навязанном общении? От какой-то не слишком удачной полосы собственной жизни? Так или иначе, сам факт знакомства был ею тогда отвергнут, хотя потом она удивлялась избирательности своей памяти. И не только удивлялась, но и очень стыдилась, что так некрасиво получилось, и даже чувствовала к Нате неожиданный прилив теплых чувств, почти отсутствующих во времена их общения.
«Кто вы такая? Напомните мне, пожалуйста», – писал бывший сотрудник Музея поэзии, некогда прошедший по залам вслед за ней и ее группой. Сам он ненавидел проводить экскурсии, и не из-за этого ли печального обстоятельства всё хоть как-то связанное с экскурсиями начисто стерлось из его памяти?
Глава 3. Незабудка
Сергей Сергеевич заканчивал холст. Обычно он писал пейзажи и натюрморты, на которых порой появлялись человеческие фигуры или смутные отражения лиц в воде или зеркалах. Долгие годы он считал, что до полноценного портретного изображения еще не дорос. Это было какой-то почти религиозной идеей, своеобразной аскезой. В отношении человеческого лица он был последователем Петрова-Водкина, считавшего лицо, человеческую голову основополагающей частью большого мира. Но тот был гением и мог себе позволить писать человеческие лица, всегда у него соотносимые с иконными ликами.
У Скворцова был иной путь в живописи и иные озарения. Не планетарная сущность Земли, а скромный образ незабудки подвиг его к живописанию. Но и в самой незабудке, и в других малых частностях мира, – он искал таинственные приметы женского лица, отблески души.
И вот наконец он написал женский портрет! Героиня взволнованно зажала в руке
