карнавальную маску. Скворцов восхищался Брюлловым, как и метафизический учитель Сергея Сергеевича Петров-Водкин, написавший по модели Великого Карла скандальный «Сон», вызвавший неудовольствие в самых разных кругах российского общества. Главным совпадением были спящие обнаженные юноши с автопортретными, молодыми и одухотворенными лицами самих художников. Но Брюллов в картине с любовью прощался, показав в похотливом Фавне и не менее похотливой Диане ее отвратительный оскал, а Петров-Водкин грезил о двух девушках, уже умершей и живой, ставших главными любовными героинями всей его жизни. Брюллов и Петров-Водкин играли с наготой человеческих тел, то поэтичной и восхитительной, то отталкивающей, то овеянной любовным воспоминанием…
Скворцова волновало иное – лицо и его подмена.
Поэтому он «поиграл» с другой картиной Брюллова, в которой его возлюбленная, эксцентричная и решительная графиня Самойлова, уходя с бала, срывает с лица ненавистную маску. В сущности, так Юлия Самойлова и прожила свою безалаберную, трагическую и независимую жизнь, представ перед миром и людьми без маски. Так прожил жизнь и сам Карл Брюллов, бездомный и неприкаянный, не имевший ни семьи, ни детей, ни собственности, да и с отечеством были проблемы. Умер он в Италии, ставшей второй родиной. Оба оказались изгоями в своей стране.
Изгоем ощущал себя и Скворцов. Он словно бы случайно был занесен судьбой в мир постсоветского тотального обмана и подмен. Власти, возможно, и не подозревали, что требование носить маски во время эпидемии страшного вируса имеет и некоторый символический подтекст. Наш художник думал, что тут таится жгучее желание чиновников, чтобы все люди вокруг продемонстрировали свою готовность поступиться лицом, надеть маску, перестать быть собой, скрыться в обезличенную тень. Из Незабудки превратиться в Забудку.
Героиня его портрета – какая-то странная женщина в темном, почти траурном платье, стоящая на углу Чистопрудного бульвара, сдергивает с растерянного лица карнавальную маску с разноцветными блестками, совсем не такую, какую предписано было носить. А по бульвару прохаживаются и выглядывают сквозь решетки персонажи в масках ослов, коров, лис и прочей живности. Медицинская белая маска мелькает лишь у одного, производя довольно зловещее впечатление.
В лице женщины Скворцов выделил живой, растерянно-вопрошающий взгляд голубых глаз, который сохранился в его памяти от проходившей мимо незнакомки. Ее волосы были скрыты воздушным шарфом, но один светлый завиток упрямо спускался на лоб. Образ получился трагический и легкий, серьезный и легкомысленный. Краски удивляли контрастом черных пятен платья и маски со светлым, улетающим вверх шарфом и сияющей дымкой бульвара. Платье казалось слишком строгим, а маска – чересчур легкомысленной. Сияние Чистопрудного бульвара оттеняло зловещие морды, выглядывающие из-под его решеток. А лицо незнакомки удивляло странным сочетанием растерянности и страстной решимости…
…В этот день со Скворцовым связался по скайпу один из приближенных премьер-секретаря Новой академии живописи. Эта самозванная академия возникла несколько лет назад и существовала за счет средств какого-то анонимного олигарха, которому чем-то не нравилась академия старая. И надо сказать, что Новая академия эту старую Академию художеств, давно издыхающую и погрязшую в коррупции и разборках, весьма существенно потеснила. Во всяком случае, при слове «академия» вспоминалось именно это, самозванное, но весьма крутое, с бешеной энергией и большими амбициями, учреждение.
Прихотливо-восточное имя премьер-секретаря Новой академии Сергей Сергеевич так и не сумел запомнить и называл его про себя Сарданапалом Тунгусовичем. Имя приближенного было попроще, но и оно удивляло какой-то несуразностью, почти символической. Его звали Златом Букашкиным. Разговаривая со Скворцовым на предмет возможной статьи о его «творчестве» (Букашкин не стыдился произносить столь громкое слово, которого Скворцов избегал), он углядел в углу мастерской только что написанный портрет.
– Что это? – спросил Букашкин, доставая из футляра очки и поспешно их надевая.
– Это Незабудка, – ответил Скворцов не без гордости.
Все же он сумел воплотить чувства, которые накопились за эти нескончаемо-тягучие железобетонные дни всеобщего ужаса и повиновения даже самым абсурдным распоряжениям властей.
– Как жаль, что я не могу на нее взглянуть в вашей мастерской! – взволнованным голосом (Скворцов распознал в нем фальшь) проговорил Букашкин.
– А я не уверен, что показал бы ее вам, – ответствовал Скворцов.
Приближенный Сарданапала чем-то его раздражал, словно нес в себе флюиды этой малосимпатичной личности. К тому же у него был высокий, с истерическими взвизгиваниями, голос и карликовый рост. А рот он постоянно кривил не то в доброжелательной улыбке, не то в издевательской ухмылке. Всю жизнь он вращался среди академических властей. И что ему был Скворцов, не занимавший в этих кругах ровно никакого места, никому не известный и не имеющий солидного счета в зарубежном банке?!
Букашкин хихикнул, сводя намеренную грубость Скворцова к забавной шутке.
– Мне припомнился один знаменитый холст, – мяукающим голосом проговорил Букашкин и сложил рот в сладчайшую улыбку.
– Что такое? – насторожился Скворцов.
– О, всего-навсего «Рождение Венеры» Боттичелли: такое же отчаянное лицо и локоны развились.
Несмотря на весь свой скептицизм по отношению к Букашкину и всей этой академической братии, Скворцов, одинокий и истосковавшийся по заинтересованному зрителю, был польщен таким сравнением, и ему даже показалось, что этот авгур небезнадежен и кое-что в живописи понимает. На волне более приветливых чувств он рассказал ему забавную историю о собственном дяде – художнике, который в ранней юности брал уроки у Петрова-Водкина. Тот при первой встрече попросил его что-нибудь нарисовать. Молодой веселый дядя нарисовал акварелью свое отражение в самоваре. Получилось смешно и даже несколько таинственно. Петрову-Водкину очень понравилось, и дядя был зачислен к нему в ученики, несмотря на то, что академический класс был уже набран.
Впрочем, большого толку из беседы со Златом Букашкиным не вышло. Кто-то (вероятно, сам Сарданапал) позвонил ему на мобильный. У Букашкина рот перекосился в гримасе испуга, если не ужаса, и он поспешно оборвал беседу по скайпу. Скворцов же был этому только рад. Всю жизнь он ощущал себя свободным художником, академические игры ему претили, и он старался быть подальше от того пирога, который там без конца делился.
Когда-то он зарабатывал на жизнь, выполняя заказы художественного комбината на изображение «российской глубинки». Покупали, как правило, самые неудачные работы. Конечно, и они выделялись на общем фоне кондового реализма, но сам Скворцов понимал, что это его отсев. Пейзажи, которые потом развешивались в пансионатах, клубах, больницах, были вполне реалистическими и выделялись лишь какими-то особо неприхотливыми мотивами: то несколько ромашек на лугу, то одна жалкая сосенка на продуваемом ветрами пригорке. Удивляла волна тепла, шедшая от этих незамысловатых картин; кое-кто даже говорил об их успокаивающем терапевтическом эффекте. Некоторые свои работы Скворцов потом с удивлением встречал в кабинетах чиновников, куда попадал по житейским нуждам. До него доносились слухи,
