не теряя времени.
– Хорошая идея с витриной, – сказал отец и водрузил на попону седло. – Но сапоги я ей не дарил. Я уже тогда находил, что это китч. Они у неё от Ласло.
Я поняла не сразу. На место как будто встала ещё одна деталька пазла.
А когда я поняла, я упала.
Я падала, падала и падала и не могла этого осознать.
Я даже не задала вопроса, а ответ на него уже знала. Я знала ответ ещё до того, как вопрос сорвался у меня с губ.
– Тебе тогда было полгода, – сказал Людгер. Он сел на опрокинутый ящик от яблок. Одной рукой подпирал подбородок. Не глядя на меня, спросил: – Мать тебе не рассказывала?
– Нет! – крикнула я. – Нет! Нет! Не рассказывала! Никогда! Никогда!
Я стянула сперва один, потом второй сапог и швырнула их оба в стойло лошади.
И потом побежала. Людгер попытался меня удержать, но я была быстрее. На бегу я кричала. Я просто не могла остановиться. А ведь это не так просто – кричать, когда бежишь. И в какой-то момент надо что-то из этого прекратить. Я прекратила кричать и бежала дальше. И не оборачивалась.
Я добежала до деревни. Там мне пришлось остановиться. Носки мои порвались, ступни были ободраны, а лёгкие болели. Каждый вдох причинял мне боль. Я не знала, куда мне идти, и я пошла в церковь.
Там я села на скамью.
Церковь была пуста.
Я тоже.
Ветер остудил моё сердце.
Я ощупывала карманы брюк в поисках денег, но не находила их. Я зажгла две свечи, не бросив в ящик ни одной монеты. Я смотрела на горящие свечи и сказала: «Пошёл ты к чёрту, Бог!»
– Пошла ты к чёрту, мама!
Я сказала это нарочито громко. Я хотела быть уверена, что они оба меня услышали.
И потом я встала и побрела назад.
А что мне было делать? Остров есть остров. Он не безграничен.
Тетрадки для записей у меня с собой не было. Поэтому я говорила сама с собой. Люди, что попадались мне навстречу, отступали с дороги. Наверное, думали, что я сошла с ума. Но всё было наоборот.
Я сказала:
– Я больше не убегу.
Я сказала:
– Здесь моя история, а не твоя.
Я сказала:
– Прости меня, мама, пожалуйста.
Людгер уже шёл мне навстречу, и мы встретились на полдороге. Он набросил мне на плечи свою куртку, а потом поднял меня на руки. И понёс, будто младенца.
Дома он положил меня на диван. Потом принёс ведро воды, полотенце, йод, бинты и таблетку. И стянул у меня с ног последние клочья носков.
– Ой!
– Извини, – сказал Людгер и дал мне таблетку.
– Я так устала, – сказала я, и Людгер меня укрыл.
Я проспала всю вторую половину дня.
Проснувшись, я услышала шум из кухни. Хотела встать, но потом вспомнила про свои ступни. В дверях уже стоял Людгер.
– Тебе уже полегче?
Я кивнула.
– Не наступай на левую ступню, – сказал он и прислонил к подлокотнику дивана пару костылей: – Это на потом. А сейчас мы с тобой сперва поедим.
– Откуда у тебя костыли?
– Я однажды ломал ногу. Давно дело было.
Людгер приготовил спагетти болоньезе. Мы поставили тарелки себе на колени.
И тут он заговорил:
– Я правда думал, что ты знаешь, кто я такой.
– Это не твоя вина, – сказала я. – Моя мать виновата.
Людгер вытер рот. Он откашлялся и сказал:
– Ты имеешь право знать, откуда ты. Ты хочешь это знать?
Я кивнула.
И тогда он рассказал мне о моём отце. Он рассказал всё, что знал, не дожидаясь, когда я его попрошу об этом.
Моя мать познакомилась с моим отцом в академии танца в Будапеште. Он был её преподавателем по танцу и, как сказал Людгер, был первым мужчиной, в которого она влюбилась. Я уже могла себе представить, что это означало. Что она могла не есть по нескольку дней и не спала ночами. Я могла себе представить, что вместо этого она всё время сидела в своей комнате у окна и мечтала.
Людгер рассказал, что Ласло обещал моей матери, что достанет ей с неба звёзды. И что моя мать ещё никогда не была такой счастливой. Ласло обещал на ней жениться. Обещал ей купить дом, нет, построить его, причём своими руками, как это сделал когда-то её отец для её матери. Он обещал ей, что всегда будет с ней. И моя мать во всё это верила. Ещё и потом, когда уже давно была беременна.
Я представила себе типа привлекательной внешности, как он кладёт ладонь на живот моей матери. Она наверняка заранее думала, как назвать меня. Наверняка моя мать расписывала себе, как это будет – жить семьёй.
– Но в какой-то момент, – сказал Людгер, – твоя мать больше не могла танцевать. Живот уже вырос.
И пока моя мать в своей съёмной комнате шила детские распашонки, Ласло продолжал вести свою обычную жизнь. Чем реже она появлялась в академии, тем реже он ей звонил. И потом перестал заходить. В какой-то момент перестал отвечать на её звонки.
Моя мать, должно быть, чувствовала, что он её бросит. У моей матери было седьмое чувство на такие вещи.
– И что было потом? – спросила я.
– Твоя мать была в ярости. Сильно сердилась.
Она заявилась в академию, чтобы призвать его к ответу. Но его там не было. Говорили, что он получил контракт на работу в театре Софии. «Что этому негодяю надо в Болгарии?» – якобы крикнула моя мать. По крайней мере, одна из танцовщиц рассказала ей, что его видели с другой женщиной, болгаркой.
Моя мать переволновалась так сильно, что в тот же день у неё начались схватки. Она не знала, кого просить о помощи, и позвонила своей матери.
– Отношения у них были не особенно хорошие, – сказал Людгер. – Твоя бабушка и не знала, что твоя мать беременна.
Дорога от родной деревни моей матери до Будапешта была дальняя. И когда моя бабушка на следующее утро наконец-то приехала к матери, я уже была. Она родила меня совсем одна.
Когда Людгер рассказывал это, я так и видела, как лежу на животе моей матери. Я видела свои крошечные ручки и ступни и длинный, белёсый шнур пуповины.
– Твоя бабушка расплакалась, когда увидела свою дочь. И слёзы твоей бабушки преследовали твою мать.
У моей матери было по меньшей мере два объяснения, почему моя бабушка плакала. Первое: потому что моей матери пришлось всё выдержать в одиночку. Второе: потому
