равно ему доложат, а так хоть надежда есть: может, не заметят ни дружки его, ни соседи. Глядишь, ещё поживу. А уж если поймаете его — так точно век жить буду.
Пышнотелая, рыжеволосая, с ямочками на щеках, Катерина истерично засмеялась, потом сникла, посмотрела на удивлённые лица оперативников, потемнела — и вот уже перед ними была не миловидная красавица, а прожившая не один десяток лет женщина. Вздрогнула, будто вернулась из далёкого прошлого, заговорила глухо:
— Сейчас подумала: это ж надо, всего-то и знакомы пяток лет, а будто пять десятков прошло. Умаялась. Год с ним за десять сойдёт… Летом девятнадцатого в Миргороде, в госпитале, сестрой милосердия была. Доставили молодого красноармейца, раненого в боях с белополяками. Меня как молнией ударило. Сказать, что красив, — так нет же. А что-то притянуло: ни вздохнуть, ни охнуть, ни глянуть на белый свет, жить без него не могла. Выздоровел — так я ж за ним, как нитка за иголкой, на фронт! И с ним рядом, когда он служил в Кременчугской ЧК. После демобилизации — с ним же в Гомель. И чё? Когда горе и невзгоды — я тут как тут. А потом… Как сорную траву, сорвал, обтрепал свои сапоги о меня и выкинул. Эх, поздно я его раскусила. Оскомина во рту, в сердце горечь непомерная. Богатой жизни ему захотелось! Обокрал меня и скрылся.
Слёзы бежали по её посеревшим щекам, но она их будто не чувствовала: продолжала любить его даже такого, беспутного.
— А на Фальковичей ты навела? — счёл нужным спросить Лапицкий.
— Так мы же в одном доме с ними живём. Думаете, я наводчица? Так у Мишки на богатство нюх как у собаки. Ему имя Нос не мама дала, а улица… Ко мне он не придёт уже. Дружки — те наведаются, чтоб меня пришить, если он им команду даст. А сам не явится. В Киеве новую кралю нашёл. Достанете его там — накажите за меня…
Получив свежие новости о Мишке Васильеве, Лапицкий срочно собрал оперов.
— Ну что будем делать?
— В Киеве «чёрных воронов» что семечек в подсолнухе: эти птицы тёплые края ох как любят, — высказался Василий Ершин.
— Иголку в стогу сена легче найти, — махнул рукой Николай Плискин.
— Зацепилась ворона за сук, сук вихляется, а ворона всё ухмыляется, — сумничал Виктор Шулепо.
— Мелкий вор работает руками, а крупный — головой, — добавил Плискин. — Мишка Нос — крупная хищная птица. Ворон? Нет, таких в народе кличут «неясыти». Ночная такая птица, вроде филина. Прожорливая, ненасытная, жадная к пище…
— Как вор к богатству…
— Во-во. Поймать её непросто.
— И без дела сидеть негоже, надо сети расставлять, — строго обозначил свою позицию Петро Бровкин.
— А что думает наш молодой и горячий Дмитрий Ергунёв? — Лапицкий выжидающе посмотрел на недавно прибывшего к нему на работу паренька. Ясноглазый, но скупой на улыбку, тот удивлял порой не по годам зрелой рассудительностью. Это качество объяснялось тем, что, как оказалось, у него в учителях был в своё время Лазарь Каганович — грозный сталинский нарком, в 1917-м «отец» Октябрьской революции в Гомеле.
— Связаться с Киевом не помешает: за что-то да и зацепимся, — ответил Митя.
Лапицкий и сам так думал. Через несколько дней обрадованно сообщил:
— Изловим-таки этих «неясытей» или «воронов»! Оперативники из Киева давно ими занимаются, скинули по телеграфу информацию. Оказывается, на счету банды несколько налётов! Грабанули комиссионку на Крещатике, взяли «чёрную биржу» валютчиков — сорвали огроменный куш: золото в слитках, червонцы и иностранной валюты на сумму более триллиона рублей!
Посмотрев на часы, Лапицкий приказал:
— Плискин, Ергунёв и Бровкин, срочно собраться — и со мной в Киев!
Поезд уходит через три часа. Следующий — только завтра!
Выехав в Киев, гомельские сыщики уже в пути читали сводку, которую успел получить Фёдор Лапицкий по телеграфу от украинского губрозыска: ««Чёрный ворон» — разветвлённая преступная организация, действует в Москве, Одессе, Екатеринославе, Харькове, Николаеве. Создана в Киеве гомельскими ворами Михаилом Васильевым (Мишка Нос), Данькой Домбровским (он же Добровольский) и Леонидом Чижиковым (Чижик Зубатый)».
Получив такие сведения, опера приуныли: им не справиться с такой шайкой, не стоило даже выезжать, время тратить. Лапицкий всю дорогу пытался убедить сотрудников, что поездка их всё же не напрасна, что киевские милиционеры придут на помощь, ведь это и в их интересах, что…
Митя Ергунёв понимал его с лёту, а вот для остальных доводы были слабые… Но в критической ситуации у Фёдора открывалось второе дыхание, он и на сей раз уповал на это. Только так подумал — понял, что должен сказать:
— Наша сила — в том, чему мы все служим. Вспомним семнадцатый год. Уже в марте была создана новая милиция. Ещё не было той власти, которая платила бы нам жалованья. И что? На общем собрании угрозыска Временного правительства в ноябре приняли решение: «Новую Советскую власть поддержать… Не дать Гомель на разграбление уголовному элементу, даже если новая власть перестанет платить жалованье». Было такое? Было.
Лапицкий помнил эти слова из решения собрания наизусть, потому как не раз доводилось их цитировать… жене. Стойкая она. Вот и сейчас молча и быстро Аксинья собрала его в дорогу, обняла и сказала на прощанье: «Ты только приезжай, слышь? Феденька, милый, приезжай поскорей здоровёхонький…»
У многих его сослуживцев такие же терпеливые жёны. А те, у кого закваска другая, давно уже отчалили. Наверное, каждый об этом же подумал, потеплели их взгляды. Но Фёдор решил добавить:
— Вы ж не вчера родились, понимаете, что новая власть не всем угодна. А что, при царе не было тех, кто хотел не работать, а поживиться за счёт других?
Глава 76
— «Чёрному ворону» не пристало бояться ментов, он будет смотреть на них сверху! С высоты птичьего полёта, с высоты добытого золота многое видать. Деньги — крылья! Деньги — это сила!
Не раз на сходках, опрокинув стакан-другой, Мишка Нос задирал нос кверху. Чтобы произнести тост, братаны должны были разрешения у него спросить. А сам он говорил много и долго. Глаза загорались, из потёмок его души вылезал настоящий Мишка Васильев. Трезвый, он боялся себе признаться, что его тайная мечта… стать артистом.
Когда-то довелось быть в театре, шёл спектакль «Чайка». Он чуть ли не сразу собрался сбежать, а потом сидел как приклеенный. Волшебство. Странный мир — и рядом, и вдалеке…
Так и не хватило у него смелости найти путь к театру. Да и время смутное, не для сцены… И спохватился поздно… Раз белой
