«Чайке» нет места в его судьбе, он от боли и отчаянья банде своей имя дал «Чёрный ворон»!
— Ты бы чуток потише, чуток поскромней.
— Это вы кому? Мне, «чёрному ворону»?! Вы в моей стае, но право голоса только у меня, втямили?
Все уже знали, что за возражение можно запросто пулю лбом поймать. Вседозволенность из этого фраера хлестала фонтаном! Кто ж ему указ: у него в Москве имелся свой трактир!
Как-то расхаживал он с братвой не спеша по Крещатику, во всём блеске блатной моды: длиннополое чёрное пальто и белая фуражка-капитанка. Такую несуразную амуницию мог позволить себе тот, у кого и денег хватало на этакую экипировку, и наглости устраивать демонстрацию: «Да, я криминал!»
Однако чёрный ворон летает, летает, но в сети попадает. Ежели они на него расставлены… Тут навстречу киевские блюстители порядка:
— Молодые люди, предъявите ваши «ксивы».
И молодые люди вежливо ответили сквозь зубы: «П-жал-ста». Но вместо паспортов достали «волыны».
Началась перестрелка, двое инспекторов были ранены — налётчики разбежались. Тип в чёрном пальто и белой фуражке юркнул во двор. Здесь его приняли в свои объятья некие сознательные граждане. Однако шустрый фраер увернулся — и нырь в соседний двор. Все — за ним. А он будто растворился. Пальто, фуражка — вот они, на земле, а…
— Тело где? — смотрят недоуменно на приметные вещи беглеца, шарят кругом несколько пар глаз — и будто у всех зрение плохое стало.
— Что за невидимка?!
— Так… А что это за люк в земле?
И вытягивают «невидимку» на свет Божий, а он молит:
— Возьмите часики, они золотые, и цепочка, и перстенёк. Отпустите меня! Будьте же людьми!
Однако ж те, которые были людьми, как раз и скрутили беглеца, сдали в милицию.
А у фраера этого документов в карманах — немерено. Только фотографии вроде его, а фамилии разные. Сотрудники Киевского губрозыска поняли, что это отнюдь не рядовой субъект. Сверили фото задержанного «капитана дальнего плавания» с тем, кого разыскивают гомельские оперативники. Вылитый Мишка Васильев!
Доставленный в Гомель главный «чёрный ворон» ещё пытался уйти от следствия, прикидывался то Костюком, то Пантелеевым, объявляя в допросной «смертную голодовку».
На третий день ареста, когда утомлённый от допросов Лапицкий вышел на минуту, Васильев разбил головой стекло и выскочил из окна третьего этажа. Было уже темно, но стражи, стоявшие у ворот, проявили бдительность — Мишку задержали, оказали ему врачебную помощь и водворили в камеру.
После неудачного побега Васильев уже давал показания, пытаясь найти оправдания своим злодеяниям: «Грабёж устанавливает равновесие, которое разрушает имущественное неравенство».
Спустя неделю в угрозыск доставили ещё человек тридцать — ядро шайки, а число второстепенных участников и укрывателей перевалило за сотню. У преступников изъяли винтовки, револьверы, ножи и большое количество ценностей. Выгораживая своё участие в грабежах и убийствах, обвиняли вожака: он приказал, он сам стрелял, они его предупреждали, но не могли остановить.
Васильев понял: при любом раскладе его участь предрешена, — погасил своё красноречие и перестал оправдываться.
Последнюю точку в его деле поставила Катя Лукьянович. Перед очной ставкой она всё спрашивала Лапицкого:
— Ну не признаю я его, что ему будет?
— То же самое. Больше уже не прибавится. На нём всего столько, что… Если б можно было, то расстреляли бы раз двадцать.
Бывшая сестра милосердия опознала своего милого друга на очной ставке. А на суде вскочила и сквозь слёзы стала причитать:
— Мишенька, ты ж для меня был золотой и без золота этого проклятого, сдалось оно тебе! Да тебе и не золото надобно было, ты хотел, чтоб тебя каждую ночь новая девка ласкала! Получи, что заслужил! А меня… Прости меня, родненький!
Её вывели, рыдающую, из зала суда.
Михаил рванулся было сказать ей, что вовсе не этого он от жизни желал, но понял, что его признания о мечте про театр могут просто рассмешить суд, — сел, опустив голову… Он никогда не равнял себя с двуглавым орлом на гербе царской России. Но сейчас он почувствовал, что у него и одной головы нет. Уже нет.
Бывший красноармеец, не ставший артистом, но сыгравший главную роль в банде «Чёрный ворон», Михаил Васильев был расстрелян…
Глава 77
Одному из наиболее жестоких и активных налётчиков в Гомеле Даньке Домбровскому удавалось избегать засад, ускользать, как ужу болотному. Только на извилистом пути что ни дом, то казённый. Вскоре привезли его из Киева в Гомель, где губернский суд вначале приговорил его «к высшей мере социальной защиты». Услышав приговор, Данька в зале суда устроил свой «театр»: объявил себя белым генералом Добровольским, потребовал лампасы на штаны, а то он откажется есть.
Лапицкий при первой возможности вышел во двор, сел на скамейку. Почему-то при виде «театра» Домбровского его стошнило. Наверное, от мысли, что этот один из наиболее жестоких главарей безжалостно убивал неповинных людей, а сейчас так боится потерять свою жизнь, что цепляется за неё, как хищная крыса, которая порой притворяется дохлой.
Вышел и Дмитрий Ергунёв, сел рядом, расстроенный, сообщил:
— Он так успешно симулировал сумасшествие, что избежал расстрела. Его направили в психушку.
Лапицкий, к удивлению Димы, не возмутился, не стал ругаться, что труды его и агентов УГРО пошли прахом, — вдруг улыбнулся, толкнул Митю в плечо:
— И чё ты нахмуренный? Ты вот как на это глянь. Этот Домбровский показал: такие, как он, как Мишка Васильев, они же…
— Неясыти ненасытные…
— Все эти неясыти больны.
Лапицкий вздохнул, поспешил раскурить сигарету. И какой он пример показывает некурящему Мите? Что он не может справиться с этой чепухой?! Бросил сигарету, растёр её сапогом, продолжил:
— Они морально искалечены войнами. Насмотрелись на насилия — вот и стали этому подражать. Разве ж здоровые они люди? Больные. Мы своё дело сделали — и нечего унывать! Вот с детства хотел врачом стать. И чувствую, мечта моя сбылась. Да, я — санитар. Мы с тобой санитары общества. Понял? Ну вот уже и улыбнулся! Как там Машенька твоя? Растит сына-то?
— Растит, растит, — Митя широко улыбнулся, — и сына, и дочь.
— Ну, здрасти-мордасти, приехали! Это чё же, у тебя и второй появился, а ты ни гу-гу?
— Так всё нам некогда: сами говорите, у санитаров дел полно.
— Зря ты так, ты товарищей своих уважай, мы за тебя порадоваться хотим. Когда в гости позовёшь?
— Так это… после получки.
— Получка же завтра!
— Ну вот и приходите.
Глава 78
— Доброго здоровья, Ирина Ивановна! — молодая женщина несмело вошла в комнату, постучала о притолоку. — Можно?
