как «чёрный ворон», не слыхал?
— Те, что выставили фатеру Фальковичей? Не, я там не был, Витёк в Залинейном районе у крали своей приженился, он видал — мне расписал. Шуму-то было! Гопники драпали, менты — за ними. Гонялись за жиганами, как осы за штанами. Так разве ж догонишь блоху, когда она на скаку! Пальба началась, а патронов-то у ментов — фьють — и нету. Вот фартовые потешались-то!
Местных нэпманов ограбила банда «Чёрный ворон» — группировка из гомельских бандитов и бывших красноармейцев. Лапицкий уже знал про тот случай в деталях. Налётчики заявились в дом № б по Полевому переулку — обыватели подняли крик, нападавшие открыли стрельбу, ранили трёх Фальковичей, пытались скрыться. Гнавшиеся за ними милиционеры стреляли: один десять, а другой семь раз. Патроны кончились.
— Что зубы скалишь? Самого не тянет поживиться богатой добычей? Видать, «чёрные вороны» обчистили квартиры и нэпмана Лейтеса, и Гомона, и Малевых? Взяли много золота, цепочки, кольца, жемчуга, часы, серебро столовое…
— Не знаю, кого обчистили, я с ними не обнимался. И не буду, — буркнул Михей, обиженный недоверием. Встал, хотел было уйти, но встретился взглядом с опером — остыл, присел…
Лапицкий смотрел на него по-отцовски. Он видел в каждом толковом мальчишке того, кого бы он мог усыновить. А у Михея не было роднее человека, чем Фёдор Лапицкий: как он за него заступался, как за сына родного! Но, по правде говоря, не собирался он тогда с воровством завязывать. Думал: «Наобещаю, чтоб выпустили, а там — ищи-свищи ветра в поле».
Пришёл тогда Михей в заброшенный полусгоревший дом на окраине Гомеля — пацаны ему были рады, поесть дали, спрашивали… Михей не стал рассказывать, что за него поручился какой-то мент. Опрокинув кружку какой-то бодяги, лёг, полный ветряных планов. К нему кто-то тихонько прикорнул. Ясное дело, Санёк. Мальчишка льнул к нему, как к старшему брату. Михея накрывала тёплая волна от мысли, что он нужен хоть бы этому бездомному малышу, который не знал не только дня своего рождения — даже года… И Михей становился сильней и уверенней.
— Тебе холодно? — спросил он заботливо. — Потерпи чуток. Раздобуду деньжат — куплю одежонку. И обувку справлю тебе.
Он вдруг ощутил, что Санёк задрожал.
— Ты плачешь? Боишься, что обману?
— Нет, — Санёк затих, перестал вздрагивать, а потом прошептал: — Боюсь, что тебя посадят в тюрягу. Я без тебя пропаду.
И понял тогда Михей, что обязательно выполнит и обещание, которое дал мальчишке, и обещание Лапицкому.
Через несколько дней Саньки не стало…
Михей пытался разобраться: как, где, кто, когда? Но так и не докопался, кто пырнул Саньку ножом. Даже в стычках между собой ребята гибли, потому как не боялись человека убить. После войны они давно переступили этот страх: ежедневно были свидетелями и соучастниками злобных убийств. Чтобы выжить, вырвать кусок хлеба, им приходилось быть зубастыми и клыкастыми…
Лапицкий искоса смотрел на парнишку, не по годам взрослого. Толковый же парень. Но как убедить Аксинью, что, усыновив его, они не будут жалеть?…
Фёдор и Михей сидели рядом и просто смотрели на голубей — те ворковали у ног в поисках крошек. Чудные глазёнки у этих птах. Голодные, но такие доверчивые и добрые… Первый заговорил Михей:
— Давно втямил: не в деньгах счастье… Не верите? Зазря. Я так скажу: мне кураж слаще мёда. На вокзале я — кум королю, ни перед кем не прогибаюсь, сам себе пахан… Свобода для соловья — дороже всего. Не могу петь в клетке: побывал в тюрьме, знаю…
Лапицкий вздохнул, возвращаясь от мечты к делам насущным:
— Вот ты всё знаешь, а наводочку какую дашь? Кто этих «воронов» в стаю собрал, где их «гнездовье»?
— Да мне-то они что, пусть летят себе. Мимо. Да и грабят-то они богатеньких.
— А богатых, значит, можно? Грабить бедных — зло, а богатых — добро? Видишь, к чему можно прийти. И небезобидные эти птицы-вороны. Много уже ими убито.
Михей, чуть поколебавшись, проговорил шёпотом:
— Слыхал, его кликуха Мишка Нос, больше ничего не знаю. Пойду я, засечь могут. За базар с ментом не токмо по шапке схлопочу — головы лишусь.
— И где его прищемить, Нос этот?
— Да не знаю я. Вы у Федюни спросите. Он скажет. Если сможете его расколоть, — хмыкнул Михей и юркнул в подворотню.
Глава 74
Федюню Чикова Фёдор Лапицкий тоже хорошо знал. Среди остальных беспризорников этот шкет выделялся нетипичным для его тринадцати лет высоким ростом и беспредельной дерзостью. Пять побегов: из Чаусского детского дома, из Детского дома труда, из Могилёвской колонии, дважды — из арестного дома, откуда ему удалось «сорваться», спрятавшись в кабинете директора. А из колонии он «пошёл на рывок» через печную трубу. Его послужной список составил бы честь любому взрослому рецидивисту. В Гомеле на него махнули рукой: себе дороже за ним гоняться. Да и не в тюрьму же сажать пацана. Его срок — впереди, решили милиционеры.
Беспризорников горожане воспринимали как бедствие: «Покоя нет от хулиганов! Пойдёшь в клуб, кино, там кого-нибудь бьют или ругаются матом, кричат: «Зарежу!», «Застрелю!»«.
Из-за войн и голода много детей осталось без родителей. А тут ещё вспышки сыпного тифа, от которого вымерло, может, и больше, чем погибло на фронтах. Сироты ютились в заброшенных домах, на чердаках, в подвалах и в пустующих хибарах городских окраин. Были у них и свои «воровские малины», куда малолетки сносили краденое, где играли в карты…
Ежемесячно в народном суде проходило не меньше двух десятков дел беспризорных детей от восьми до тринадцати лет. Рассматривались дела не только воров-карманников, но и откровенный криминал.
«Беспризорников расплодилось столько, что хоть особый отдел открывай. Только вот как его правильно назвать: по борьбе с малолетними бандитами или по спасению бездомных?» — вздохнув, Лапицкий размышлял, где изловить этого мальца. Вспомнил строки из его личного дела, которому не давали запылиться, нет-нет и заглядывали в него: «Чиков Фёдор, осуждённый за хулиганство. Родился в городе Мозыре. Родители умерли от сыпного тифа, погибли от голода два брата и сестра…»
Чиков промышлял на вокзале и на базаре. У «торбохватов» тактика была немудрёная: у селянина, приехавшего в город продать кой-какого товару, или у нерасторопного покупателя прямо из рук кто-то выхватывал сумку, кошелёк или одежду — и исчезал в толпе. Краденое быстро скидывалось сообщнику, от того — другому. Вор, передавший свою добычу корешу, даже и не пытался бежать, просто стоял и нагло ухмылялся. Свидетелей никогда не находилось. Милиционеры допрашивали очевидцев,
