выпить.
Моназ была в свободной хлопковой рубашке, но Реми приметил округлившийся живот. Интересно, заметила ли Гульназ? Они ей пока не рассказывали.
— Рад, что ты пришла, — прошептал он Моназ. Та неуверенно улыбнулась. — Не волнуйся, я не допущу, чтобы с тобой случилось что-то плохое.
Расставив закуски и напитки, Реми заглянул в спальню, где отдыхала Ширин.
Манджу приветствовала его кивком.
— Она проснулась.
— Мама, привет, — сказал он и зашел в комнату.
Ширин сонно ему улыбнулась.
— Я могу поужинать здесь. А ты иди, веселись с друзьями.
Он отчаянно покачал головой.
— Нет-нет, мама. Выходи к нам, хорошо? Это очень важно для меня.
— Если настаиваешь.
— Спасибо. — Реми повернулся к Манджу. — Помоги маме приготовиться к ужину и приводи ее в гостиную.
В дверь снова позвонили. В коридоре стояла Дина Мехта. Она выглядела напуганной — точь-в-точь как Реми себя чувствовал. Утром Кэти сказала, что не одобряет его задумку, что он ведет себя импульсивно и нерационально. Сейчас, глядя на Дину, он подумал, что, возможно, она права.
Дина зашла в гостиную, и повисла тишина. Друзья Реми с любопытством смотрели на пожилую женщину. Наконец Гульназ встала.
— Здравствуйте. Я Гулу. Заходите, садитесь, пожалуйста, — она уступила Дине свое место, точно та была хозяйкой дома. Реми заметил это, стряхнул оторопь и представил Дину всем собравшимся.
— Хотите выпить? — спросил он.
Дина покачала головой, но тут же передумала.
— Немного виски, — попросила она и недоверчиво посмотрела на Реми. Тот притворился, что не заметил.
Манджу привела Ширин. Три пары гостей и Моназ подбежали к ней; за столом остались только Реми и Дина. Дина, казалось, вот-вот лишится чувств. Ширин ее пока не заметила и, кажется, была рада увидеть друзей сына, но не Первеза и Рошан.
— Как ваши дела, Ширин, дорогая? — спросила Рошан.
— Лучше, — холодно ответила Ширин.
Дина привстала.
— Здравствуй, Ширин, — проговорила она.
Ширин ахнула. Повернулась к сидевшему с несчастным видом Реми и с укором посмотрела на него. Ее лицо ожесточилось.
Что он мог сказать? Его благородный замысел вдруг показался абсурдным и даже безрассудным.
— Отведи меня обратно, — велела Ширин Манджу, — немедленно.
— О нет, тетя Ширин, — возразил Джанго, — вы же только пришли! Посидите с нами немножко, а?
Ширин поджала губы. Ее взгляд метался от Джанго к Реми. «Скажи ему, — казалось, просила она. — Объясни, к чему весь этот спектакль».
Реми встал.
— Всем привет, — выпалил он. — Я… я хотел…
Гости растерянно повернулись к нему, и он потерял мысль.
— Немедленно, — разозлившись, повторила Ширин.
— Мам, подожди. Пожалуйста. Ради меня. Позволь мне объяснить.
Ширин бросила на Дину испепеляющий взгляд.
— Почему эта женщина в моем доме?
Реми откашлялся и сунул вспотевшие ладони в карманы. Посмотрел на Моназ — та сидела в недоумении.
— У меня был старший брат, — наконец выпалил он. — Он умер. Мой брат. Он был инвалидом. Отец поместил его в приют. Хотя его родители были живы-здоровы.
Ему вдруг стало нечем дышать. Повисло молчание; Дина побледнела, Ширин обмякла на стуле. Но Реми знал, что должен добиться справедливости для матери — публичного признания родственниками и друзьями, которые всегда ее осуждали. Это был последний шанс переписать историю, в которой отец играл роль многострадального мужа, а мать — капризной, сварливой, злой женщины, которая третировала супруга и сына.
— Гульназ, — он повернулся к подруге, — помнишь, несколько дней назад ты вспомнила, как мама отругала меня за отличный табель? Знаешь почему?
— Хватит, — отрезала Ширин и зажала уши. — Прекрати немедленно, Реми. Я тебе запрещаю.
Он подошел к Ширин, встал за ее спиной и опустил руки на ее хрупкие плечи.
— Всё хорошо, мама. Пусть узнают наконец. Что ты вытерпела. Как ты выжила.
Нервная энергия влекла его вперед; он не обращал внимания на их неловкость, на потрясенное лицо Дины и страдальческие стоны Ширин. Он слышал лишь собственный голос. Слова изливались горячим безудержным потоком, кипевшим от негодования и праведного гнева. Реми не замолкал. Он не стал упоминать о причастности Дины, чтобы не унижать ее перед всеми. Наконец договорив — он не знал, сколько времени прошло, — он повернулся к ней.
— Дина?
— Это правда, — кивнув, сказала она. — Всё до последнего слова. Единственное, о чем Реми не упомянул, — моя роль в этой трагедии. Это я устроила Силу в приют. Я напрямую виновата в его смерти. Ни один бог мне этого не простит.
Ширин вскрикнула, подняла голову и посмотрела на Дину.
— Ты не виновата. — Она говорила так тихо, что им пришлось напрячься, чтобы ее услышать. — Благодаря тебе мне разрешили навещать сына по субботам.
Лицо Дины исказилось.
— Ширин…
Две женщины, сидевшие в противоположных концах гостиной, смотрели друг на друга со слезами на глазах. Никто не шевелился и не произносил ни слова; все затаили дыхание. В какой-то момент Дина открыла было рот, точно хотела что-то сказать, но потом передумала. Ширин сверлила ее взглядом. Они говорили на понятном лишь им тайном языке, который никто из присутствующих расшифровать не мог.
Хотя встречу организовал Реми, теперь он чувствовал себя лишним и понимал, что больше не контролирует ситуацию. Сам он представлял исход своей речи в более радужном свете: думал, что собравшиеся зааплодируют Ширин, а может, Первез даже вскочит и признает, что надо было лучше за ней ухаживать. Он никак не предполагал, что все закончится молчаливым слезным общением двух женщин, любивших одного мужчину.
Реми встал, подошел ближе и сел на корточки напротив матери. Посмотрел на нее. Ему захотелось положить голову ей на колени. Он сделал все, что мог, подвел ее к этому моменту и освободил их. А главное — продемонстрировал Моназ разрушительность лжи.
Ширин оторвала взгляд от Дины и посмотрела на Реми. Его поразила холодность в ее глазах.
— Хочу к себе в комнату, — проговорила она. — Отведи меня.
Пристыженный Реми проводил мать в спальню. Он уже забыл, каким резким и холодным бывает ее голос.
Он присел рядом с ней на кровать. Их лица оказались совсем рядом.
— Ты хотел унизить Дину, и поэтому ее сюда позвал? Или смерти моей добиваешься?
— Мама, я… я хотел отдать тебе дань уважения. Тебе и твоим жертвам. Хотел, чтобы все узнали, какая ты на самом деле. Другой цели у меня не было, клянусь.
Она долго смотрела на него, а он чувствовал, как съеживается под ее пристальным взглядом.
— Я ничем не жертвовала, — наконец ответила она. — Я всеми силами боролась за него. «Жертва» подразумевает, что я отказалась от него добровольно.
— Боже, мама, я знаю. Думаешь, я этого не понимаю?
— Зачем ты ее пригласил?
— Дину? Чтобы она подтвердила мои слова.
