Если мне не поверят.
Ширин покачала головой.
— Нет. Ты привел ее, чтобы унизить. — Она отвернулась, потом снова посмотрела на него. — Хватит, Реми. Довольно боли и страданий. Понял? Мне не нужно признание. И не нужна их жалость. Дина тоже достаточно выстрадала. Нам всем досталось. Позови Манджу и иди к своим друзьям.
Реми растерянно на нее смотрел. Несколько дней назад она называла Дину ведьмой. Почему она вдруг передумала? А потом он понял: рассказав правду и увидев шок и отвращение на его лице, Ширин почувствовала себя свободной. Она вернула себе сына и больше ни в чем не нуждалась.
— Ты больше не выйдешь, мама? Не поужинаешь с нами?
— Я устала. Иди, веселись. Увидимся завтра.
— Спокойной ночи, мама. Прости меня. Я тебя люблю.
Она не ответила. Но когда он уже был в дверях, окликнула его, и он обернулся.
— Реми, — сказала она, — не смей очернять своего отца. Это мне не поможет. Помни: все мы стараемся как можем. Три года без Сируса научили меня этому.
Реми зашел в туалет, чтобы выиграть время и успокоиться. Вымыл руки, глядя на себя в зеркало. Заметил первую седину на висках. Он ощущал себя полным неудачником. «Все мы стараемся как можем», — сказала мама. Если и так, значит, этих стараний недостаточно. Он точно провалил самое важное испытание.
Он пожалел, что нельзя просто пойти спать и стереть из памяти воспоминания об этом ужасном вечере. Он хотел преподать Моназ важный урок: показать, что правда освобождает. Но, кажется, добился обратного эффекта.
Когда он вернулся в гостиную, Дина встала.
— Я пойду, — пробормотала она.
Реми взял ее за руку и умоляюще на нее посмотрел.
— Нет. Прошу. Умоляю вас, останьтесь.
— Но зачем? Я свое дело сделала.
Он виновато отвел взгляд.
— В том-то и проблема. Не хочу, чтобы вы решили, будто… Прошу, Дина, останьтесь и поужинайте с нами. Я… не знаю, о чем я думал. Позвольте вам возместить…
На ее лице мелькнуло понимание.
— Мой дорогой мальчик, ты так стараешься. Ты не виноват. Если это тебя порадует, я останусь.
За ужином Моназ села рядом с ним. Положила ему в тарелку кусок рыбы, и только потом — себе. Кивнула — мол, ешьте. «Она ведет себя так, будто мы с ней родственники», — подумал Реми и ощутил благодарность. Он полюбил эту девушку; доверив ему своего ребенка, она удостоит его небывалой чести. Он хотел, чтобы она это знала.
Гости старались поддерживать разговор. Хуссейн развлекал всех рассказами о ляпах своих учеников из школьных сочинений.
— Вчера один написал, что на раскопках археологи нашли черепки древних людей. Черепки! — Все рассмеялись, но вскоре снова воцарилась неловкость. Каждый по очереди старался оживить беседу, как будто та была знаменем, которое нужно было донести до финишной прямой.
Вечер закончился раньше обычного. Шеназ зевнула, и Джанго сказал:
— Она плохо спала последние пару дней. Чало[117], мы пойдем.
Дина тут же встала.
— У меня рано утром встреча. Рада знакомству.
— Водитель ждет вас внизу? — спросил Реми.
— Нет. У него выходной. Я вызову такси.
— Ерунда, — сказал Хуссейн. — Мы вас подвезем.
— Но вы не знаете, где я живу, — с улыбкой ответила Дина.
— Неважно, тетя. Еще не хватало садиться в такси в такой час.
Гульназ поднялась на цыпочки и чмокнула Реми в щеку.
— Завтра созвонимся, — она погладила его по спине. — Береги себя, ладно? Забудь, что было сто лет назад.
— Спасибо, Гулу, — прошептал он.
Подошел Первез и крепко обнял Реми.
— Соболезную, брат, — шепнул он ему. — Мы даже не догадывались. Мать ни слова нам не говорила. Бедная Ширин.
— Спасибо, — тоже шепотом ответил Реми. — Она очень сильная.
Кузен пристально на него посмотрел.
— Да. Мы… обещаем лучше о ней заботиться. В будущем. Ладно, мы пойдем. Но скоро еще поговорим, хорошо?
Пока другие расходились, Моназ собирала пустые бокалы. Шеназ вопросительно взглянула на племянницу.
— Ты идешь? — спросила она.
— Иди, тетя, — ответила Моназ. — Я через пару секунд подойду. Надо поговорить с дядей Реми.
— Подгоню пока машину, — сказал Джанго.
— Теперь я все поняла, — проговорила Моназ, когда они ушли. — Поняла вашу историю. — Она отвела взгляд и снова посмотрела на Реми. — В выходные я еду домой. Лучше рассказать им лично. А когда вернусь, давайте сразу уедем.
Он понимал, что должен быть благодарен, ведь Моназ отреагировала в точности как он надеялся. Но победа не принесла ему радости.
— Ты точно справишься? — спросил он.
Моназ пожала плечами.
— Думаю, да. Но справляться и говорить правду — это не вполне одно и то же, так ведь?
Реми приблизился и обнял ее.
— Ты самый замечательный человек из всех, кого я знаю, — пробормотал он.
— Неправда. Самый замечательный человек сейчас в соседней комнате.
Проводив Моназ, он заглянул к матери. Они с Манджу спали. Он зашел к себе в спальню, прилег, зарылся лицом в подушку и заплакал. Вцепился в простыню, совсем как в детстве, когда, несмотря на все попытки ожесточить сердце против колючих слов матери, он не выдерживал, срывался и плакал в постели. Тогда он часто фантазировал о том, что было бы, живи они с папой вдвоем. Как спокойно стало бы в квартире, как здорово было бы просто перешучиваться с Сирусом, не ощущая тяжести присутствия матери. А теперь… теперь ему хотелось ценить каждый миг, проведенный возле нее. Его возмущали несправедливость и невозможность исправить ужасный вред, нанесенный Ширин. В прошлое, как в опубликованную поэму, уже нельзя было внести правки.
«Но ты все еще здесь».
Голос в его голове прозвучал так отчетливо, будто кто-то рядом произнес эти слова вслух. Может, отец? Но отец умер. А с Кэти их разделяли двенадцать тысяч километров. Дина, Джанго и Шеназ ничего сделать не могли. «Есть только ты, — подумал он. — Лишь ты один можешь ей помочь».
Реми встал с кровати и тихо отворил дверь в комнату матери. Та лежала на боку, голова на приподнятой подушке — чтобы облегчить кашель. Манджу услышала его и открыла глаза, но Реми поднес палец к губам. Лег рядом с Ширин. Та шевельнулась; он легонько обнял ее за талию, и через миг она накрыла его руку своей ладонью.
Он проспал до трех часов утра, когда у Ширин случился новый приступ кашля. От пребывания в одном положении у Реми онемела рука, но ему было все равно. Он помог матери сделать несколько глотков воды. Растер ментоловой мазью ее шею и грудь, вспомнив бесчисленные эпизоды из детства, когда она сама так делала. Будто прочитав его мысли, Ширин произнесла:
— Ментоловая
