в лучшем случае — становиться объектом чужого любопытства, а в худшем — жестокости.
Реми вскарабкался по темным валунам, отгораживающим парк от воды. Взглянул на горизонт, где грязное утреннее небо сливалось с кромкой Аравийского моря. Он видел другие океаны, искристо-синие; это море напоминало их бедного родственника. И все же рядом с ним он ощущал небывалый покой. Бомбей чаще навевал ему чувства растерянности и смятения, но, как всякий местный житель, он ценил близость моря. Сколько вечеров он провел на берегу, любуясь заходящим солнцем, оставляющим на небосводе свой смазанный отпечаток. Сколько раз прогуливал колледж в сезон муссонов и сидел на парапете в районе Нариман-Пойнт[121], повернувшись спиной к городу, курил и сочинял стихи. Он повел свою первую девушку на пляж в Джуху и там в маленьком убогом пансионе лишился девственности. Говорят, у бомбейцев в жилах течет соленая вода. Даже прожив вдали от дома несколько десятков лет, Реми нет-нет да испытывал внезапное желание прокатиться по набережной и лишь потом вспоминал, что город, который он теперь называет домом, со всех сторон окружен сушей.
Он сел на валун и стал смотреть на приливные бассейны меж прибрежных камней. Дом. Вспомнились темно-зеленые хосты у него во дворе в Колумбусе; по весне он черенковал их и рассаживал в саду. Жаль, нельзя сделать с человеком то же самое: отделить черенки и рассадить в разную почву.
Сборщик мусора возвращался, ловко переступая с камня на камень. Ветер раздувал его целлофановый мусорный мешок. Он приблизился, и Реми заметил, что это совсем молодой парень, лет девятнадцати. Глаза скользнули по его чумазому лицу и поношенной одежде. Реми отвел взгляд.
Парень прошел мимо Реми и вдруг обернулся. Его глаза округлились.
— Сэр! — воскликнул он.
— Да? — раздосадованно ответил Реми: сборщик мусора закрыл ему вид и нарушил редкий момент уединения.
Парень улыбнулся.
— Вы же сын Сируса-сахиба, да? — Он ткнул себе в грудь. — Вы меня не помните?
Реми присмотрелся.
— Нет, — наконец ответил он. — Извини.
— Ничего, сэр, — ответил парень и покачал головой. — Я Раджеш. Мой отец по утрам мыл машину вашего папы. У вас же была голубая «Хонда-Сити», да?
— Да, — Реми не знал, что еще сказать. Сунул руку в карман и хотел достать бумажник. Может, пара рупий убедят паренька уйти.
Раджеш проследил за его жестом.
— О нет, нет, сэр. Я просто хотел поздороваться. Мне не нужны деньги. Прошу, передайте привет вашей матушке, сэр.
— Передам.
Паренек снова улыбнулся.
— Скажите, что я помню, как она угощала меня шоколадом всякий раз, когда мы с папой к вам приходили.
Реми кивнул.
— Обязательно.
— Ладно, сэр. Не буду вас тревожить. Просто я так обрадовался, когда вас увидел. Эта работа в муниципалитете — я же получил ее благодаря вашим родителям.
Реми стало любопытно.
— Они помогли тебе найти работу?
— Они оплатили мое обучение в школе, сэр. Лишь благодаря им я закончил ее. А сейчас в Мумбаи даже сборщикам мусора нужно среднее образование, сэр. Так что, можно сказать, без них я бы на работу не устроился.
— Мой отец умер три года назад.
Раджеш встревоженно нахмурился.
— Соболезную, сэр. Да, я знаю. Мне тогда было всего шестнадцать. Отец пришел домой и так рыдал, что мы уж решили, бабушка в деревне умерла. Но он плакал из-за мистера Сируса. — Он робко взглянул на Реми. — Вы меня не помните, сэр, но я вас хорошо помню. Когда вы с матерью вернулись с похорон, вся наша семья пришла принести соболезнования. Я это очень хорошо запомнил.
— Прости, не припомню такого, — туманно ответил Реми, а сам подумал: «Если бы ты знал, сколько у меня забот, мальчик, насколько мой мир больше твоего, ты бы понял, почему я не запоминаю такие пустяки». Впрочем, он тут же устыдился своих мыслей.
Он встал и протянул руку.
— Спасибо, что поделился воспоминаниями. Мне это очень важно. Передай отцу наилучшие пожелания.
Раджеш недоверчиво на него посмотрел, улыбнулся, вытер руки об штаны и пожал чистую ладонь Реми.
— Спасибо, сэр. Передам. — Он снова перекинул через плечо мешок с мусором и пошел прочь.
— Раджеш, — окликнул его Реми, нащупал бумажник и подошел к пареньку, осторожно ступая по камням. — Примешь этот маленький подарок в память о моем отце? Купи своим родным сладостей от меня.
Паренек сначала хотел отказаться, но потом принял деньги.
— Вы совсем как ваш отец, сэр. Точно такой же. Благослови вас Бог, и вашу матушку тоже.
Реми снова сел, но появление Раджеша нарушило ход его мыслей. Он потянулся за телефоном и отправил сообщение в группу, где состояли Гульназ, Джанго и Шеназ.
«Прошу прощения за вчерашний вечер, — написал он. — И за то, что поставил вас в неловкое положение».
Гульназ тут же откликнулась: «Не извиняйся. Ты поступил правильно. А мне было приятно со всеми повидаться».
«Спасибо, Гулу», — ответил он.
Телефон просигналил. Джанго написал: «Я на совещании. Созвонимся».
Через секунду ответила Шеназ: «Люблю тебя. Всё в порядке».
Реми горько улыбнулся. Он не заслужил таких хороших друзей. Впрочем, теперь ему казалось, что все в жизни досталось ему незаслуженно.
Реми посмотрел на часы. Черт. Он просидел на берегу намного дольше, чем планировал. Мама, наверно, уже встала.
Он начал карабкаться по валунам, и тут к нему пришла одна идея. На пути домой из парка он хорошенько ее обдумал. Меньше всего ему хотелось повторения вчерашнего: чтобы благие намерения вновь обернулись сокрушительной неудачей.
Он решил обо всем рассказать матери, преподнести ей эту задумку, как букет цветов, и заручиться ее одобрением. В этот раз она будет касаться лишь их двоих — и никого больше.
Глава сороковая
В десять утра приехал водитель Джанго, помог Реми усадить Ширин в арендованное инвалидное кресло и переместить в машину. Глэдис встревоженно суетилась рядом.
— Не волнуйтесь, с ней все будет в порядке, — заверил ее Реми. — Я справлюсь.
— Я могу поехать с вами.
— Глэдис, всё хорошо. Мы всего на несколько часов.
— Ее ингалятор…
Реми похлопал по бумажному пакету, лежавшему на заднем сиденье между ним и Ширин.
— Он здесь. Мы справимся.
Дина подробно объяснила, как проехать к кладбищу приюта Святой Марии. Накануне по дороге домой из парка он позвонил ей, извинился за предыдущий вечер и спросил, что она думает насчет его плана.
— Но кладбища больше нет, по крайней мере, большей части территории, — сказала Дина. — И приют снесли.
— Как это больше нет?
— Католическая церковь продала землю застройщикам в две тысячи одиннадцатом году. Приют переехал в Пуну.
— А могила
